л любую возможность, чтобы поговорить с бойцами и командирами. Он интересовался их выучкой, бытом, настроением, готовностью к новым наступательным действиям, рассказывал о боевом пути армии, ее традициях.
— За двадцать два дня наступления от Вислы до Одера наша славная шестьдесят девятая прошла с боями пятьсот семьдесят километров, — с гордостью сообщил майор.
— Выходит, каждый день в среднем по двадцать — тридцать километров отмахиваем, — тут же подсчитал Ющенко. — Это ведь здорово! Под Витебском шагами отсчитывали, а тут, поди же, километрами.
— А не скажете, товарищ майор, — обратился к Соболеву один из бойцов, — сколько за это время наша армия освободила польских деревень и городов?
— Две тысячи двести пятьдесят шесть, — сообщил Михаил Георгиевич. — Армия нанесла врагу большой урон. Только в плен захвачено свыше двадцати пяти тысяч солдат и офицеров.
— Вот это мы! — отозвался ефрейтор Владимир Свинцов.
Михаил Георгиевич посоветовал нам опросить бойцов, сержантов и офицеров двух-трех рот о том, какие невзгоды принесла в их дом война. Сделать это было не так трудно. Когда подвели итоги, то оказалось, что у 129 из 198 опрошенных воинов гитлеровцы убили или угнали в Германию самых близких людей — мать, отца, жену, детей или невесту. И как-то само собой получилось, что эти цифры стали предметом большого разговора в ротах.
Майор Соболев в одной из рот знакомился с работой комсорга Антонова. Нас окружили бойцы. Подошел и Алеша Жижин, как всегда со снайперской винтовкой, на ложе которой теперь было 180 зарубок — число уничтоженных гитлеровцев. Алеша, обращаясь к представителю политотдела армии, с волнением говорил:
— Это что же получается, товарищ майор? Выходит, на Руси нет ни одной семьи, которая бы не пострадала от фашистского нашествия. Да как же не уничтожать это зверье… Только бы наступления дождаться. Отомщу, за все отомщу!
Из блиндажа выскочил связист — он был без шапки, в распахнутой шинели — и что было духу крикнул:
— Командиру роты — телефонограмма из штаба!
Лицо связиста сияло радостью.
Командир роты, взяв из его рук бланк, внимательно прочитал, а затем доложил майору Соболеву:
— Командир корпуса генерал-лейтенант Григорьевский[12] поздравляет… — И, обращаясь к бойцам, произнес: — Слушайте, товарищи! За образцовое выполнение задания командования в боях с немецко-фашистскими захватчиками при вступлении в пределы Бранденбургской провинции и проявленную при этом доблесть и мужество приказом Верховного Главнокомандующего девятьсот шестьдесят первому стрелковому Краснознаменному полку присвоено наименование Бранденбургского.
В ответ раздалось дружное солдатское «ура!».
Перед началом битвы за Берлин в полк поступило обращение Военного совета фронта. В нем перед войсками ставилась задача перейти в наступление и водрузить над столицей гитлеровской Германии Знамя Победы. Надо было довести этот призыв до каждого бойца. Времени до наступления оставалось мало, но почти во всех ротах при чтении обращения Военного совета возникали митинги. Людям хотелось выступить, сказать о своих чувствах, решимости сражаться до полной победы. Бойцы в один голос заявляли: «Фашистский зверь будет добит в его берлоге!»
Многие комсомольцы перед атакой делали записи в комсомольских билетах. В билете они видели своего постоянного боевого спутника, согревающего сердце, зовущего в бой. «Иду в бой с полным сознанием задачи, поставленной партией. Если погибну, то знаю, что отдал жизнь за счастье народа», — написал в своем комсомольском билете снайпер Жижин.
В билете отважного ординарца командира первого батальона Василия Баркова появилась такая запись: «В Берлин хочу войти коммунистом. Заверяю, что буду достойным ВКП(б)».
…Было еще темно, когда в траншеях появились Петр Викторович Додогорский и Павел Иванович Соловьев. Позади них с высоко поднятым, развевающимся на ветру Знаменем полка шли старшина Купташкин и его ассистенты. Бойцы, находясь на огневых позициях, отдавали честь Знамени, овеянному славой и подвигами однополчан.
И вот наступил долгожданный час. Урчащие залпы «катюш» возвестили о начале артподготовки, гигантский огненный смерч обрушился на врага. Грохот усиливался. Скоро не слышно стало голоса соседа. Только по восторженным лицам можно было судить о настроении воинов. Когда артиллерийская обработка переднего края противника подходила к концу, Василий Ющенко написал несколько записок и передал их в роты.
«Товарищи! До атаки осталось несколько минут. Смотрите: по приказу командира я, Аниканов и Башкатов идем направляющими. Поднимаемся по сигналу первыми. Не отставайте от нас. Нужно преследовать противника по пятам. Боевые друзья! Чем больше уничтожим фашистов, тем ближе наша победа. Победа близка, мы ее скоро увидим. Будьте готовы!
Ющенко. 16.4.45 г.»
Артиллерия перенесла огонь в глубину вражеской обороны. Вспыхнули прожекторы, освещая нам путь, ослепляя неприятеля. Теперь стало ясно, о каком «салюте» говорили девушки-прожектористки.
Пехота и танки пошли в атаку. Появились первые пленные. Оглушенные, ослепленные, они не понимали толком, что произошло, и лишь бессмысленно повторяли одно и то же: «Майн готт! Майн готт!»
Отступающий враг цеплялся за каждый рубеж. Штыком, автоматным огнем, гранатами завоевывали наши воины почти каждый метр пути по вспаханной снарядами земле. Теперь можно было сказать: час возмездия наступил!
На щитах орудий, на снарядах, на ящиках с патронами — всюду появлялись лозунги, призывающие к решительному наступлению. Так делали не только мы. На пролетающих над нами самолетах бойцы читали: «Смелее, ребята! Мы с вами!», «Берлин уже видно!».
Ранним утром мы ворвались в один из населенных пунктов. Автоматчики, перебегая от дома к дому, «выкорчевывали» оставшихся гитлеровцев. В подвале большого каменного дома оказалось много стариков, женщин и детей. Прижимаясь друг к другу, они испуганно смотрели на советских солдат. Оснований для опасений у них было больше чем достаточно — у наших парней, в чьих сердцах клокотали ярость и жгучая ненависть к фашистам, пальцы лежали на спусковых крючках. Среди автоматчиков находились Федор Аниканов и с десяток других бойцов, у которых родственники были либо уничтожены, либо угнаны фашистами в рабство. Но в подвале не раздалось ни одного выстрела. Наши парни не пролили ни одной капли крови мирных немецких людей.
Как смогли, они объяснили, что немцы могут выйти на улицу, разойтись по своим квартирам. Постепенно испуг населения сменился любопытством, наконец изумлением. И было от чего! Фашистская пропаганда много лет дурманила немцам головы, изображая большевиков исчадием ада, а перед ними предстали гуманные, сдержанные советские солдаты.
…По бетонированной дороге идут на восток французы, итальянцы, болгары, югославы, русские, украинцы. Над каждой группой — национальные флаги или просто красный клочок материи. Вызволенные из неволи люди крепко пожимали руки советским воинам, целовали, многие плакали от радости. На всех языках и наречиях они славили победителей.
По обочинам медленно тянулись груженные домашним скарбом повозки местных жителей. На повозках — белые флаги. Шли в тыл и колонны пленных, конвоируемые двумя-тремя автоматчиками. Многие пленные немцы, еще недавно мечтавшие о покорении всего мира, стыдливо прятали глаза от взоров своих соотечественников.
Короткий привал. Софроныч раздавал солдатам пищу. Рядом с ним на фанерном листе, прибитом к дереву, красовался плакат, на котором было написано: «До Берлина — 20 километров». Бойцы переобувались, наскоро ели, курили.
Неподалеку остановился фургон с поломанным колесом. Старик немец сошел с этой колымаги и опустился на землю, обхватил руками седую голову. За его спину спряталась белокурая девочка.
Вокруг фургона собралась группа бойцов. Осматривая сломанное колесо, они перебрасывались репликами.
— Да, на таком транспорте далеко не уедешь.
— И поделом!
— Старик ведь. Поди, плачет.
— Жалостливый какой нашелся. Попался бы в их лапы твой отец…
К старику стали подходить женщины-немки. Капитан Чугунов (это звание он получил незадолго до наступления), о бращаясь к ним, спросил на немецком:
— Издалека?
Одна из них ответила:
— Сто километров отсюда.
— Почему убежали?
— Нам говорили, что русские всех расстреляют, сошлют в Сибирь.
Когда Чугунов перевел этот ответ, кто-то из бойцов крикнул:
— Нужны вы там!
— Война проиграна, все пошло прахом, — сокрушался старик. — Скажите, что теперь с нами будет?
Чугунов решительно заявил, что немцы должны честным трудом и содействием в полном искоренении фашизма восстановить доверие к своей нации.
— А насчет Сибири не беспокойтесь — путь туда для вас закрыт, — сказал капитан и, подумав, добавил: — Разве что на экскурсию когда-нибудь приедете.
Девочка большими круглыми глазами жадно глядела на бойца, достающего из вещмешка хлеб и сало.
— Что, есть хочешь? На, бери… Не понимаешь? — спросил он, протягивая ей кусок хлеба с салом.
Дрожащими руками она взяла еду. Разделила хлеб на три части. Одну отдала старику.
Осматривая повозку, Федор Аниканов заглянул за полог. Там сидело несколько женщин. Увидев его, они вскрикнули.
— Да не бойтесь, — ободряюще проговорил он. Женщины переглянулись.
— Тоже, наверное, есть хотят, — проговорил Чугунов. — А ну-ка, Софроныч, дай им русских щей — пусть попробуют!
— Вроде бы не за что, — ворчал повар, но все же наполнил несколько котелков.
Женщины осмелели. Достав из чемоданов ложки, маленькие салфетки, они слезли с фургона. Осторожно начали есть. Опустошив котелки, они вспомнили, что в фургоне осталась больная. Ей помогли спуститься на землю. Тяжело дыша, женщина села на траву.
Конечно, каждая из этих женщин провожала воевать против нашего народа кого-нибудь из своих близких — мужа, брата, сына. Знают ли они, какое несчастье причинили гитлеровцы советским людям, знают ли, как зверствовали фашисты на нашей земле? Многое, очень многое могли бы сказать этим женщинам наши воины. Но нужно ли это говорить? Поймут ли их слова перепуганные женщины?.. Аниканов поправил на груди автомат и отошел в сторону. Отошли и другие бойцы.