Грязная и любимая, каменная и яркая, жестокая и родная… Фрунзенская набережная. Я спустилась по серым гранитным глыбам на пристань и села на стальной буек, думая о том, что это последний год призрачного состояния «teen» и скоро я сформирую первое «я», которое предастся суду окружения. Хотя меня и так осуждают — родители за несознательность и трату денег, бабушки на улицах за разврат, Кирилл за необязательность, Романович за стеб, все и за все. Вердикт? Не ясен.
Мне стало невыносимо противно. Занимаюсь душевным онанизмом, избыток этого онанизма особенно ощущается в пробках, где каждый из находящихся homo sapiens терзается сомнениями, страхами, волнениями, переживает и переигрывает болезненные моменты жизни и ловит сачком оргазм. А я смеюсь, заливаюсь хохотом и заражаю забавным похрюкиванием всех вокруг. Это истерика.
Когда я была школьницей, мы с одноклассниками часто собирались на пристани, пили Miller, ели хотдоги из придорожной палатки и спорили на тему консенсуса, к которому в шестнадцать прийти невозможно. Странно, теперь уже как-то неловко… Хотя ни один из нас не мог ответить, почему, и где же тот самый консенсус, и не от него ли мы убегаем, достигая максимальной планки — расстояния сорок тысяч километров между особями?
И эти расстояния проявлялись в каждом звонке, в каждом поздравлении, во всех баритонах и басах, в песнях, исполненных сопрано а капелла, словах, произнесенных априори.
Я вышла на пустынную набережную, брезгливо протянула руку. Остановился старый кряхтящий Opel.
— Университет, сто… — усталый таксист поехал бы и за семьдесят, но усыпал бы упреками, начал бы искать сдачу, пряча десятирублевые купюры во внутренний карман. Развел бы на стольник. Только прозвучало бы больше слов.
— Поехали.
— Скажите, а девятнадцать — это много или мало?
— Это бутылка кока-колы…
Я не о том спрашивала, но пусть будет так.
«Богу слава не нужна, у него и так потрясный PR»
Одиноко прильнув к плюшевому медведю, положила голову рядом с клавиатурой и начала рыться на рабочем столе. Открыла старый «ЖЖ», интернет-дневник моей сестры:
У меня такое ощущение, будто сегодня понедельник. Будто я снова школьница. Класс восьмой-девятый, наверное. Наступит завтра, но оно будет длиться ровно неделю…
И чувство, будто в пятницу вечером я уезжаю куда-то… Далеко-далеко, где прошлое перестанет существовать.
И больше не вернусь. В субботу моя жизнь прекратится здесь. Только бы получилось. Только бы у меня все получилось.
Давящая пустота, Еще кто кого раздавит.
Стерто, стерто.
А память сохранила.
Дальняя полка под пятью замками…
Я сорвала замки.
Не знаю зачем. Наверное, я люблю сладкие мысли.
Я медленно отрываюсь от земли и улетаю.
Без тебя.
Прощай.
Ни у кого не найдется безвозмездных лишних 9000$?
Только что поняла, что, кажется, вся боль остается позади. Может, скоро вернусь к нормальной жизни. А пока я могу наслаждаться свободным полетом, и мне не нужны руки. Правда, по-моему, этот свободный полет грозит смертельным ударом о землю.
Ну, ничего. Сколько там у кошек жизней?
Опять, как молния в сердце, ударила вспышка воспоминаний. Слез и потерь. Но уже далеких и как будто не моих. Мне противно. Всю передергивает.
Я отторгаю себя. Не трогайте меня сегодня. Осталось недолго.
Я чужая. Это не те, это не то.
Очередной рассвет.
Река, разделяющаяся на три русла, и три огненно-красных солнца, завернутых в черную дымку, над каждым руслом.
Так же внезапно появились, как исчезли.
Холодный воздух.
Изо рта пар. Начинаешь переминать пальцы.
Темно-багрово-фиолетово-черный воздух.
И голоса, а за ними тишина, радующая слух, и музыка души.
Я была там.
Сегодня закончилось, и наступило завтра.
Через сто двадцать минут молчания от последней записи ее увезли в наркологичку, за несколько часов до оглашения результатов вступительных экзаменов. А ведь она прекрасно понимала, что ее увезут, но не предприняла ни единой попытки остановить этот процесс. Почему?
Я любопытная.
Видимо, это качество и заставило позвонить Карине. И пусть время московское составляет четыре часа после полуночи.
— Слушай, а зачем тебе год назад нужно было девять тысяч долларов?
— На машину, — чуть замявшись, ответила моя кровь.
— Какую? Почему девять?
— Не знаю. Я сплю.
Ей тогда было шестнадцать лет, а водить, согласно законам Российской Федерации, разрешается с совершеннолетия. Это факт.
Пришла sms-ка от Романовича.
«И все-таки я был первый и теперь последний».
Я написала паре друзей, чтобы они еще разок поздравили. Но все, что было получено — отчет о доставке сообщения, который не умел петь Happy birthday to me…
Так незаметно и тоскливо начался самый странный девятнадцатый год моей жизни…
Прошла неделя с моего дня рождения и две с начала сентября. Небо снова скинуло маску солнечного света, насупилось и хмуро залезло в комнату, заставив открыть глаза. Как в «Ванильном небе» — open your eyes! Раз-два, всплеск световых лучей режет сетчатку — временная боль, я терплю и не зажмуриваюсь. Утро, а какое оно, пока не ясно.
В моей квартире не пахнет свежим кофе и никто не делает блинчики с черникой на завтрак, и нет мужа, от которого исходит аромат зубной пасты. Зато есть MasterCard, а отсутствие хозяина я изо всех сил стараюсь пережить и не сорваться. К Кириллу или еще Бог знает кому.
Кстати, у меня есть вибратор «Сони Рикель» зеленого цвета.
Деревья тоже никак не хотели отдавать зеленые платья обратно в природный магазин. Если честно, я их прекрасно понимала. Следуя Vogue, это был цвет сезона.
Ненавижу глянец последнее время.
Я обернулась к окну… И увидела рядом с собой Алека. Забывшись снами, которые наутро не помнишь, я успела забыть о том, что вчера мы трахались, как кролики на старой заставке Nokia. Мне всегда везло на странные отношения, точнее, на некоторую иллюзию отношений. Да, что скрывать — я любила их. Любила неясности, нестабильности, острые, как сотни иголок, переживания, иногда становящиеся жестокими игры. Так было и с Романовичем. И ничего с ним не было. Так, цифра семь и пара закорючек на иврите.
— Ты… Ты — это диагноз, — послышался голос Линды в телефонной трубке, она хохотала, как всегда. В восемь утра это было как нельзя кстати.
— Ты чего звонишь?
— Я просто на работу еду.
Линда — постоянная и единственная, что редкость, девушка моего друга, срок общения с которым перешагнул за отметку «десять лет». Линда имела привычку названивать в процессе преодоления московских пробок, не думая, что в то время, как она пережидала очередной эскорт на Кутузовском, я занималась чем-то плодотворным, например спала. И этот ритуал преследовал мое грешное тело каждое утро каждого дня. За это она платила мне непоколебимым пониманием моей сумасшедшей жизни, ценила полудетский сюрреализм мыслей и крики про странные стечения обстоятельств. Она считала, что моя жизнь — это диагноз, причем отнюдь не означающий профнепригодность. Моя жизнь — бесконечная зависимость от событий, череда которых должна была волнообразно и резко наполнять эту жизнь сумасбродным резонансом. Полемике эта теория не поддавалась.
Мы, как всегда, договорились пересечься ближе к обеду, а это было понятие, растяжимое часов на двенадцать минимум, а то и на пару недель. С возрастом перестаешь удивляться обещаниям «обязательно чаще встречаться» и мгновенному перемещению этих слов в долгий ящик. И дело не в массовом склерозе. А в нас самих.
Я сидела на подоконнике и выдыхала дым от сигарет в свежее осеннее утро, левой ступней опираясь о батарею. Алек вышел из ванной в одном полотенце, немного влажный и пахнущий утром.
— Ты мой телефон не видела?
— Нет.
— Жанна уже проснулась, надо бы отзвониться.
— Валяй, я-то тут при чем? Могу, конечно, ей привет передать. Как думаешь, она оценит?
— Вот и хочу проверить. Слушай, неужели тебя совесть не мучает?
— Совесть? А что это?
— Лежит у тебя на верхней полке в гардеробной. Пойди посмотри, — он озлобленно показал в сторону пятиметрового платяного шкафа. — Да ладно, я просто над тобой издеваюсь, иногда можно себе и такое позволить.
Немного подумав и оценив ситуацию, Алек подошел к подоконнику и стянул с меня белье, притянул к себе, губами коснулся шеи, руками поддержал бедра и, когда полноценная стыковка состоялась, руками провел от плеч до живота, а потом вернулся к груди.
— Прости, больше не могу! Я по утрам быстро кончаю. Видимо, слишком сильно тебя хочу.
Ни один мускул моего лица не подал признаков жизни.
Я закурила очередную сигарету, несмело и как будто стесняясь чего-то, выдохнула дым в окно. По утрам во дворе тихо и спокойно: те, что ближе к роддому, уже в детском саду, другие — в школе, а те, что ближе к старости, забирают из государственных учреждений первых. Мне страшно захотелось в «Кофеманию» на Большой Никитской. Там никогда не бывает скучно. Если тебе хочется одиночества, странного чувства жалости к себе, которое сменяется выстраиванием надежд и проигрыванием в режиме real time приятных планов на будущее, — это оптимальный вариант. Там всегда приятно изучать мужчин с ноутбуками, дамочек в стиле UK и интеллигентных старушек с сумками Louis Vuitton, посетители там часто бывают одни — это место располагае