— Какой ответ тебе нужен, чтобы ты нажал на газ?
— Честный.
Алек отпускал газ. Я следила за его коленкой. Миллиметр за миллиметром… Еще немного, и он нажмет на тормоз. Совсем чуть-чуть.
Закололо возле солнечного сплетения.
— Да. И дело не в маленьком члене.
Я не чувствовала скорости из-за закрытых окон, звонящего телефона и той скупости чувств, которая есть в этом мире. Говорят, мы живем в постоянно изменяющемся текстовом пространстве. Так оно и есть.
— Ему нечем заняться, кроме как подрезать тебя?
— Хочет со мной поговорить.
— Ну, так давай остановимся и поговорим.
Я подняла волосы и показала Алеку синяк возле лба:
— Уверен, что стоит?
— Хер с тобой, золотая рыбка! Что же творишь-то, маленькая? — Романович довел спидометр пусть не до оргазма, но до ста шестидесяти секунд за пятнадцать.
И вот мы уже начали ехать на все деньги. Пролетели на красный свет. Я со своим продюсерским образованием пыталась подсчитать бюджет этой поездки, складывая сплошные с обгонами.
У нас было несколько вариантов свернуть до первого ДПС. Ближайший мы проскочили.
— Надо было свернуть направо на Удальцова, — ругнулся Романович. — Скажи спасибо, что полный бак залил.
Мы ехали прямо, не сбавляя скорости.
Я положила тыльную сторону ладони на его коленку. Он начал ерзать бедром, молча уговаривая обойтись без прикосновений.
Спустя еще полминуты тихо произнесла:
— Спасибо.
— Чего спасибо, он еще сзади…
Он был страшно зол, его одолевала ярость от возрастного незнания, что делать в таких ситуациях. Мой и его Armani слились в запах погони.
И вот развилка: если повернуть налево — приедешь к Гоше, Первому меду и Тропаревскому парку, направо — заправка «Юкос», на которой из протеста заправлялись мои знакомые после ареста Ходорковского. Тонкими пальцами Романович включил левый по-воротник и начал перестраиваться в другой ряд.
Мы готовились повернуть на Островитянова, но в последний момент Романович со скрипом вывернул руль и мы пронеслись прямо, набирая обороты.
А сзади послышался визг тормозов, скрежет и стук железа. В боковое зеркало я увидела брызги галогена и искры от удара о бордюр. Макс не успел среагировать и оказался посередине, а точнее носом в каменной глыбе тоннеля. Я резко закрыла окно, не хотелось слышать стоны людей и милицейских машин. Вот теперь я точно не знаю, что сказать. И надо ли говорить?
Несколько секунд прошли в оцепенении.
Увиденное завораживает. Пугает. Потом ты ищешь слова. Жалости, извинения, оправдания.
За нами устало следовал джип.
— Это тоже за тобой? — спросил Алек, грубо и скрупулезно проговаривая каждое слово.
— Нет. Как думаешь, они погибли?
Романович не удостоил меня ответом, пусть на этот раз он не мог просто отклонить вызов или стереть sms.
Нестерпимо молча мы двигались в направлении области и притормозили где-то за тридцать километров по Киевскому шоссе. Алек даже не колыхнулся, не испугался, не произнес ни слова. Как будто выполнил очередной заказ. Обычно в непредвиденных обстоятельствах люди теряются, а он как по мановению волшебной палочки четко следовал указанному кем-то сверху маршруту. Я хотела дотронуться до него, но не могла. Чувствовала, что вот он — катарсис.
Однажды мы с друзьями играли в пантомиму на автостоянке, я сидела на теплом капоте и кричала догадки. Я оказалась кока-колой со льдом и лимоном.
Вышли двое ребят. Один из них, виляя хвостом, подошел к вымышленной барной стойке, а другой нес воображаемый поднос.
— Что пить будете? — посмотрел на часы.
Первый актер этого почти немого кино страшно возмутился:
— Как что? В дневное время?
И тут же кто-то из вымышленных зрителей закричал:
— Кока-колу.
А я добавила:
— Со льдом и лимоном.
Кока-кола со мной всегда — я давлю соломинкой лимон на дне стакана. Мякоть забивает трубочку, а сама корка отдает горечью. Последние глотки всегда неприятны — когда растает лед.
Наша с Романовичем история покрывалась толщей льда. Было горько — как будто я съела всю цедру целиком.
Романович нажал на разблокировку дверей.
— Выйди из моей машины. Раз и навсегда. Выходи, — холодным и суровым, все больше похожим на Макса голосом, он произнес это с такой пронзительной чистотой. Начало закладывать уши.
На нем была майка Moschino. Больше ничего не помню. И голос. Как лед в палатке с мороженым. Такими словами я буду наедине с собой характеризовать нашу последнюю встречу.
Сумка не хотела закрываться. Телефон молчал.
Не глядя в сторону Алека, я открыла дверь и сквозь узкую щелочку просунула правую ногу. Затем левую…
И покинула его жизнь, продолжив свой путь по обочине, погружая в пыль ногти, стуча каблуками.
Никто этого не слышит.
Я видела, как он проехал мимо меня, я знаю, что он не оторвал взгляда от зеркала. Потом, наверное, закурил, несмело выдыхая дым маленькими клубами в последнюю московскую ночь. Во Франции все курят.
Связь: только я и вышка «Билайн»
Почему-то начала вспоминать слова с буквой «ч». Печаль, лачужка, черствый, черника, прочтенный, черт.
Я села на дорогу и заплакала, это были смешанные слезы — счастья, что все это закончилось, и бешеного сожаления. Мне казалось, что на моей спине две татуировки «самолет» и кладбищенский крест. Я не знала, остались они живы или нет, но знала, что я не остановилась и не поверила, и не поддалась на переговоры. В Израиле есть железный закон — не идти на переговоры с террористами. Я бы поучилась у их спецслужб, у меня в Тель-Авиве живет много знакомых.
Странно, еще полчаса назад были мысли о том, что однажды мы с Алеком проснемся и посмотрим на карту мира, взгляд упадет на Калифорнию, сфокусируется на Лос-Анджелесе. Мы переглянемся.
— Не…
— Не…
Втихаря возьмем билеты, попрощаемся друг с другом, а потом окажемся в соседних креслах на большой высоте. И пусть толстый негр, сидя в небоскребе Mirax, озвучит: «Двое сумасшедших русских едут в Голливуд». И я сниму фильм, и Романович его увидит и наконец поймет, что против вируса лжи есть лекарство, и это отнюдь не «Коделак».
Я стояла на обочине, редкие машины проносились мимо с огромной скоростью, где-то были видны светящиеся окна деревенских покосившихся домиков. Не было звезд, тело застыло в ожидании дождя.
Руки крепко держали галографически переливающийся замкнутый круг откровений. Он не помещался в сумку. В тот момент, когда нас больше не было, мне не нужны были слова, я не хотела ничего объяснять, потому как в любой ситуации была бы дурой. Наступило бы либо сожаление о мыслях и чувствах, бессмысленно потраченных на человека, который этого не стоил, либо расплата за то, что еще много лет назад мы не смогли соединить наши тела, выраженные точками в неведомом пространстве, одной простой прямой. К пальцам прилила кровь, вены наполнились желчью и горестью, а искомые слова были разделены на две неровные и острые половинки и спрятаны в сумку — думала, я положу в ящик стола и прикрою школьными фотографиями.
Я шла натертыми на каблуках ногами, шелестя свежим гравием. Вытянула руку — хочу домой, нужно поймать такси.
Остановился джип «Гранд Чероки». Водитель стандартно поднял цену на пятьдесят рублей.
Я села в машину. Мне позвонила Настя и сказала, что на тех самых трех страницах дневника. Гарнидзе встречалась с мужем по вопросам недвижимости.
— Вот бл**!
Водитель, медленно, выворачивая руль, посмотрел на меня и удручающе качнул головой.
— И что вы вечно делите?
— В смысле?
— Ну вы, молодежь, живете в вечных разборках, то во дворах Фрунзенской набережной стреляетесь, то выноситесь из машин за МКАДом.
— Я просто не понимаю, к чему вы ведете?
Он нажал блокировку дверей.
— Страшно? — спросил он, чувствуя, как мои ноги прониклись странной дрожью.
— Так и должно быть.
Он начал сворачивать проселочной дорогой, размытой от постоянных дождей.
— В целом я рад, что ты так далеко уехала.
Он еще раз посмотрел на меня.
— Хочешь, промедола дам, хотя бы больно не будет. Смерть избыточна, чтобы еще мучиться.
Наверное, единственный наш врожденный страх — это боязнь смерти.
Я была права насчет того, что нас с Романовичем больше не будет.
Захотелось попросить прощения у всех близких людей, а самое страшное — за то, что позволила сделать Линде аборт. В такие моменты понимаешь, что любишь. Как в фильме «Дура», хочется высунуться в окно и кричать: «Я люблю мир, маму, малину, Романовича, Линду, Гошу, Настю, Глебастого, мучения, минет, музыку. Все люблю».
Он начал копаться в аптечке…
— Вы что, шутите?
— Нет, а тебе что, не интересно, ты не будешь чувствовать боль — зато будешь видеть, ты будешь одной из тех, кому дано знать — как это. Умереть.
Я аккуратно правой рукой открыла сумку, проверила острый край сломанного диска, вцепилась пальцем в центровое отверстие и прорезала ему шею под ухом.
Он нажал на газ, отпустив руль. Его рука была вся в крови. Он схватил меня за волосы и ударил о бардачок. Сознание помутнело, и я провалилась в темно-синюю пещеру, выстроенную в моем сознании.
Но словно сквозь дымку я видела, как мы понеслись по ухабам, как его нога так и была уперта в правую педаль. Еще я разглядела впереди вышку «Билайн», мы летели строго в ее сторону — это была смерть. Я видела ее глаза. Если бы он не всадил нож мне в бедро, то я все так же завороженно цедила бы эти секунды.
Он нанес еще один удар — я почувствовала, как острие воткнулось в кость, боль пронзила позвоночник. Я схватила диск и всадила ему в пах. И вот он, роковой удар, выбросивший меня через лобовое стекло, которое я пробила плечом.
Жизнь — дерьмо. Я лежала, уткнувшись лицом во влажную ледяную траву, и чувствовала, как холод пронзает ноги и подбирается все ближе: из меня вытекали кровь, лимфа. Они смешивались и начинали запекаться, образуя прослойку вишневого джема, нога онемела, и я начала тихо стонать, правая коленка была уперта в безжизненный камень. Светила половинка растущей луны, что-то росло, кто-то все так же жил, а я умирала. Мне было больно, я впервые осознала, что жить в боли лучше, чем не жить вообще. Мы с детства слышим морали про наркотики, незнакомцев, чужие машины и аборты. И каждый из нас произносит: «Это с кем-то, но не со мной». Я села в незнакомую машину и угодила в клешни самого обычного маньяка. И вот вся жизнь проносится перед глазами и воспоминаниями находит начало — хочет еще немного отсрочить конец.