Если у кого-то не получался тот или иной прием, Рязанцев, подойдя, говорил: «А я знаю, как это сделать, но не покажу». Фирма секретов не выдавала. Иногда, правда, расщедрится, отведет в сторону: «Ладно, только тебе… Смотри. Но ты – никому!» Нет, это был не Тимофеич со своей широтой. И не его знаменитый брат Пека.
Вскоре Рязанцева сменил Нетто. Прежде он играл в дубле. Был уже заметен, знал себе цену. Если его не ставили в основной состав, заявлял старшему тренеру Дангулову:
– Все равно я свое место не сегодня завтра займу.
И мы верили: займет. Все при нем – умение играть в обороне и в атаке, чувство игры, характер, наконец, спортивная злость.
Он играл современнее Рязанцева. Ведь футбол идет вперед – увеличиваются скорости. От игрока все больше требуются быстрота мышления, способность мгновенно принимать решения. Рязанцев уже выглядел тихоходом, а Игорь в совершенстве владел скоростной техникой. Мог в мгновение обыграть соперника, рвануться вперед, нанести удар и тотчас вернуться назад.
Все игроки его сразу признали.
Но как только он это почувствовал, тут же прорезалось все своеобразие его характера. Стал нетерпим к нам на поле. Не прощал ни малейшей оплошности в игре, грыз всех нещадно. В общем-то он всегда бывал прав, но ведь не за всякий промах стоит корить. А Игорь давил на всех и вся, кричал. Правда, при этом никогда не останавливался и ни на секунду не упускал из виду мяч.
Мчится в атаку, но успевает крикнуть Коле Тищенко: «Хохол, куда лезешь, что делаешь?»
Вспоминая матчи, так и слышишь их «звуковое сопровождение». Товарищи ведь тоже не молчали, не спускали.
Скажем, такого, как Тищенко, он не мог вывести из равновесия, а вот Анатолий Ильин, случалось, терялся. Игорь до конца, пока Толя играл, «ел» его, «воспитывал». Ильин нередко сам пытался забить мяч, хотя выгодней было передать товарищу. И Нетто прорывало: «Ты что?! В газету мечтаешь попасть?»
Незаметно Нетто выдвинулся в лидеры. И потом, когда закончил играть Василий Соколов, мы выбрали Игоря капитаном, хотя, конечно, характер капитана далеко не всем нравился. Но все понимали: он справедлив. И это было главным. Плохо другое: в игре, когда все напряжены до предела, от горячего слова нетрудно завестись.
Сергею Сальникову, одному из лучших игроков команды, влюбленному в красоту футбола – даже в сложных ситуациях Сергей старался применить красивый прием, – капитан мог бросить: «Ты что, для кухарок играешь, да?» Бытовало у нас такое выражение – значит, на публику, на девушек.
Серега подбегал ко мне: «Никита, что от меня хочет этот… Что мы с тобой, хуже, чем он, играем? Почему он меня грызет? Я что ему, мальчишка?..» – «Не мальчишка, так ответь!» – говорил я. «Дело не в этом, – Сергея начинало заносить. – Тут вопрос принципиальный: мы что, хуже играем?..» А игра не прекращается, и снова крик: «Не умеешь мяч остановить?» Это уже адресуется Коле Паршину. Он был игроком не очень техничным, но обладал исключительный храбростью. Шел напролом, мог забить головой мяч, который летел в полуметре от земли. И отношения с капитаном Коля выясняет мгновенно, не оглядываясь: «Иди ты…»
Помню, был матч с «Локомотивом». Игра не шла. В раздевалке во время перерыва Николай Петрович Старостин метался от одного игрока к другому: «Сережа, – подбежал к Сальникову, – ты что, не можешь ребят вывести в прорыв?» «Никита, ты что, не можешь потерзать защиту?..» Нетто сидит, опустив голову. «Ну а ты, капитан, не можешь команду взять в руки?» – «Нет, не могу, Николай Петрович, не могу: посылают меня…»
Матч с Индонезией на Олимпиаде в Мельбурне. Индонезийцы так построили защиту, что к воротам не прорваться: на одного нашего игрока бросаются трое. Нужна четкость действий, а правый полузащитник Масленкин все время пытается пересечь зону Нетто, мешая ему тем самым. Въедливый капитан бутсой чертит границу: «Не лезь в мою зону, не лезь! Вот твоя зона, вот моя зона, понял?..»
Мы не всегда бывали удовлетворены нагрузками на тренировках, просили, чтобы занятия проходили более интенсивно. Но «просили» – это не про Игоря.
Вот Николай Алексеевич Гуляев дает задание: «Сейчас мы сделаем легкую пробежку, общеразвивающие упражнения, бег с высоко поднятыми коленями…» И тут же Нетто восстает: «Этой ерундой мы заниматься не будем!» Тренер наш сдержан, склонен всегда спокойно убеждать: «Игорь, есть общий порядок…» Подходит Старостин: «Что за митинг?» – «Нам не дают в футбол играть: нам надо набегаться, уйти в мыле, а нам предлагают монотонные упражнения…» – «Николай Алексеевич, мы же имеем дело с профессионалами, – дипломатично расставляет все по местам Старостин. – Может, стоит к ним прислушаться?»
Нетто говорил все и всем в глаза, а вот критики в свой адрес не любил. Например, Николай Алексеевич делает замечание: «Игорь, ты играл хорошо, но коротко». Игорь избегал длинных передач: будучи самолюбивым, не рисковал, его пасы были короткими или средними, играл наверняка, иначе самого себя потом бы заел. Так что Гуляев наступил ему на мозоль, и Игорь взвился: «Я всегда буду отдавать пас своему. В деревенский футбол, в „бей-беги“ играть не намерен!» – «Нет, Игорь, если бы ты играл длиннее, было бы все острее». – «Вы глупостей не говорите!»
Такое мало кому могло понравиться. Но Игорь – это Игорь. В нем столько достоинств, что его не просто терпели, воздавали за них должное, а любили. Был отходчив. Игра закончилась – и все, как будто никаких инцидентов на поле не наблюдалось. Обруганные поворчат и тоже склонятся к полному миру: видели, как капитан сам бился, сражался, не щадя себя. После атаки молниеносно возвращался на место и еще успевал следить за всей игрой, чувствовал свою ответственность за исход матча, за всех нас, поскольку мы – одна команда. Все успевал.
Непросто найти такого вожака. Это талант. Но капитаном «Спартака» и сборной его избирали много лет подряд не только потому, что он умел руководить на поле.
Мы признавали за ним право на жесткую требовательность: не было случая, чтобы кто-то из нас усомнился в его справедливости, честности, высокой порядочности.
На чемпионате мира в Чили, в тяжелейшем ответственном матче, он лишил команду засчитанного уже гола.
Сборная СССР играла со сборной Уругвая. Мяч влетел в сетку ворот соперника. Гол засчитан, судья показывает на центр поля, и тут к нему подбегает Нетто, просит подойти к воротам и объясняет, что мяч был забит с внешней стороны сетки, угодил в то место, где она была прорвана. И если бы не дыра…
Как много говорили на том чемпионате о поступке капитана советской команды! Восхищались, удивлялись. Но не удивились те, кто знает Игоря Нетто. Он просто не мог поступить иначе – это все в крови, в характере.
Часто думаю сегодня: а если бы пришлось ему участвовать в договорной игре – ведь запланированный заранее результат не тайна для футболистов, – как бы он поступил? Уверен, взбунтовался бы, покинул поле, команду.
Для Игоря не было мелочей как в футболе, так и в жизни. И он не изменился. Однажды собрался навестить меня в больнице, а нашего общего приятеля, который тоже хотел пойти, с собой не взял. Наказал таким образом за то, что тот, по его мнению, в последнее время не совсем правильно живет. Я смеялся над неисправимым другом: «Вот это принципиальность!..»
Свое мнение всегда выскажет. Иногда это очень надо, а иногда и не очень. Может быть, поэтому он, выдающийся игрок, не стал столь же выдающимся тренером. То, что поймут, простят товарищи, что отольется в их спортивной злости, не всегда поймут воспитанники. На похвалы Игорь Александрович скуп, следует строгому правилу: не хвалю никого, пока по-настоящему не заслужит.
И еще мне кажется, он никак не мог до конца победить в себе игрока. Не он один. Встречал многих хороших футболистов, которые, став тренерами, продолжали – сколько бы лет ни прошло после конца спортивной карьеры – жить теми событиями, в которых реализовывались как игроки. И из молодых футболистов они прежде всего стремились вылепить свою копию, свое повторение. Но ведь стать Нетто никто не сможет.
А Сергею Сальникову, на мой взгляд, не хватало для тренерской работы собранности. Будучи уже тренером, мог опоздать на тренировку, не понимал, насколько это серьезно. Когда он работал у меня помощником, минут за двадцать до конца тренировки мог уйти, считая, что уже не нужен здесь. Не преодолел в себе человека неорганизованного. Может, это неотъемлемое свойство разносторонне талантливых людей?
Однажды нас, команду, пригласил для беседы секретарь Бауманского райкома партии, а Сальников не явился. «Где же ваш Сальников?» – спросил он; не заметить отсутствие такого популярного игрока было нельзя. И Николай Петрович Старостин, большой дипломат, начал, что называется, заминать Сережину непунктуальность: «Понимаете, все дело в том, что Сергей Сергеевич по натуре своей человек рассеянный. Я думаю, что он, видимо…» И тут встрял Игорь: «Никакой он не рассеянный. Он просто распущенный». Сальникову позвонили, и минут через двадцать он явился, заспанный, небритый.
– Сергей Сергеевич, – обратился к нему секретарь. – Тут считают, что вы рассеянный, а некоторые даже утверждают, распущенный, а вы сами как полагаете?
– Я, честно говоря, над этим вопросом не задумывался, – ответил Сергей. – Может, рассеянный, может, и распущенный. Не знаю.
Был непосредственным, как ребенок. Непосредственным, как всякий талантливый человек.
Окончил факультет журналистики. Писал о футболе. Настолько тонко и образно, что до сих пор не могу поставить рядом с ним ни одного известного спортивного журналиста.
Я говорил ему не раз:
– Сережа, не вышел из тебя тренер. Займись журналистикой всерьез. Ты великолепно знаешь футбол. Ты знаешь его лучше, чем многие специалисты, ты видишь и замечаешь больше, но ты не тренер.
А он не мог оторваться от футбола. И готов был, кажется, носить мячи на поле, полагая, что это занятие более важное, чем газеты, репортажи, статьи…
В 1949 году, когда я пришел в «Спартак», Сальников играл на левом краю. Слышал о нем еще раньше – он был в составе ленинградского «Зенита». В 1944 году «Зенит» стал обладателем Кубка страны, и решающий гол в финальном