Стивен Кинг, взявший на себя титанический труд оформить в виде сверхэпопеи все содержание американского бессознательного, приходит к финальному видению «американского мироздания» как великой башни, держащей на себе все живое, которое находится, однако, под угрозой со стороны «Алого Короля». Присные этого зловещего монстра день и ночь работают над перепиливанием канатов, которые удерживают эту башню – ось миров – в вертикальной позиции. Когда она рухнет, то увлечет за собой в пропасть все живое. Кузница Алого Короля, в которой перерубают опоры, – это само американское государство, чьи посланники, «низкие люди в желтых плащах», слишком напоминающие фэбээровцев, охотятся за инакомыслящими по всей стране.
Кинг же дает и формулу взаимодействия государства и общества в романе «Нужные вещи»: демон-искуситель, являющийся каждому городку и каждой общине, предлагает всякому в нем воплотить его самую затаенную мечту в обмен на душу. Прямо-таки по знаменитому эссе Бодрияра об Америке – страна воплощенной гиперутопии, которая продает миру якобы возможность якобы удовлетворить все заветные и сокровенные мечты. Но, как и у Бодрияра, реализация этой утопии – всего лишь подмена, которая оборачивается апокалипсисом в масштабах (пока что) отдельно взятого городка.
Из противостояния и компромисса официального мифа и народного бессознательного, как правило, рождается «национальная идея». (Компромисс этих двух начал следовало бы иметь в виду тем, кто сочиняет национальную идею в России: сначала хорошо бы разобраться с коллективным бессознательным, которое в нашей стране тоже может преподнести немало сюрпризов!) Стивен Кинг дает блистательную формулу этой национальной идеи, которая на первый взгляд примиряет дуализм официальных Добра и Зла с глухо бормочущей неспокойной совестью молчаливого большинства. Эта формула – в первой же фразе «Темной башни»: «Человек в черном спасался бегством через пустыню, а стрелок преследовал его». Здесь сама героическая душа честной и мужественной нации, символизируемая Роландом Дискейном (Клинт Иствуд?) преследует безымянное черное зло, которое пребывает в своей стихии – пустыне, территории вне цивилизации. Формулировка, которая является парадигмой столкновения Америки с окружающим миром. Человек в черном, спасающийся бегством через пустыню, это, конечно, Саддам Хусейн (или Бен Ладен), за которым неумолимо идет спецназ морской пехоты США или агенты ЦРУ. Казалось бы, так… Да только Кинг не изменяет своему глубокому недоверию (а может быть, и ненависти) к американскому истеблишменту и созданному им «аппарату насилия и угнетения». Вечное преследование человека в черном – это погоня за собственным грехом, никогда не прекращающийся ужас самобичевания. И когда Роланд стреляет в человека в черном из обоих револьверов, то колдун лишь смеется: «Когда ты стреляешь в меня, то ты стреляешь в себя, вот почему ты меня никогда не убьешь».
Красная роза – эмблема провала?
«КОНТРУДАР». 31.03.2009
Этот роскошный оккультный цветок был явно предложен Копполой в качестве сквозного символа в его фильме «Молодость без молодости». Что такое роза, знает каждый любитель оккультизма и теософии: это символ «женственного аспекта» Неба, того, который для краткости именуется Истиной. Эта роза присутствует в заставке фильма, время от времени появляется то там, то тут из ничто вокруг главного героя (профессора Доминика), а в последнем кадре, когда профессор в виде замерзшего бомжа валяется в бухарестском сугробе, прыгает в его мертвую руку…
Эффект несколько фотошопный, но по размышлении понимаешь, что великий Коппола так и хотел.
Сюжет-то, в принципе, сложный, запутанный. Профессор Доминик со студенческой скамьи интересовался восточными языками. Главной его целью была даже не теософия, а знание о том, в какой момент человеческое существо становится «говорящим созданием», как это происходит. Судя по всему, нашего героя (который, видимо, несет в себе аллюзию на традиционалистского румыно-франкоамериканского исследователя религий Мирча Элиаде) не устраивают марксистские варианты ответов. Он ищет происхождение языка в трансцендентных уровнях реальности. Ищет их долго и без толку, потому что в конце жизни (с которого начинается фильм) идет по улице под дождем, хныча и жалуясь, что вопрос не решен и главная книга не написана. В этот момент прямо на тротуаре его поражает молния (это выполнено в фотошопной эстетике, как многие чудеса этого фильма). Семидесятилетний профессор не умирает, а становится молодым и сексуально предприимчивым. Более того, теперь их два: он и его двойник. Alter ego все время подсказывает «стволовому персонажу», что делать.
Тут как раз война. Румынию заполонили нацисты в эффектной, но исторически совершенно неверной форме (почему-то темнозеленого цвета. Не способны в Голливуде помножить два на два без ошибки).
Нацисты очень хотят познакомиться с чудесным профессором. Есть у них гениальный медицинский злодей – конечно же, любимец Гитлера! – который давно уже миллионовольтовыми разрядами пытается оживить всякую дохлую скотину (в фильме – лошадь). Про «миллион вольт» навязчиво повторяется в разных ситуациях. Молодой раздвоившийся профессор бежит по подложным документам в нейтральную Швейцарию, но «сумрачный нацистский гений» (которого, кстати, зовут Йозеф – как Геббельса и доктора Менгеле) находит его и там, и на невнятной ночной улице якобы Женевы, размахивая парабеллумом, предлагает сотрудничество. Профессор понимает, что согласиться – значит, плюнуть в лицо всему цивилизованному человечеству, закрывает глаза и усилием воли заставляет немецкого экспериментатора застрелиться (телекинез, походу?) Путь к либеральному рыночному человечеству свободен.
Тем временем, на экране шустро идет параллельная любовная линия. Еще до молнии, в самые молодые годы первой жизни у нашего Доминика была Лаура. (Впоследствии ее присутствие будет проходить через весь фильм в виде старинных карманных часов с крышечкой, на которой написано по латыни: «С любовью навеки. Лаура». Это главный объект фильма, выступающий от имени Времени.) В какой-то момент она поняла, что филология несовместима с семейной жизнью, и предложила расстаться…
Выздоравливая от последствий молнии, помолодевший профессор обнаруживает в соседней палате лечебного учреждения элегантную даму, которая оказывается совершенно эмансипированной и без лишних слов (буквально) принимает его ухаживания. Дама оказывается эсэсовкой, у которой на черных резинках чулок – белые свастики! (Вспоминается тридцатилетней давности фильм «Переход», где у эсэсовского маньяка черная свастика была на белых трусах в самом интересном месте. Постмодернистская цитатность поражает даже великих.) В общем, чувственная агентесса появляется и в Швейцарии и, внезапно поменяв убеждения, ценой своей жизни спасает Доминика от нацистских приставаний. А тут и войне конец…
В послевоенной Швейцарии начинается наиболее трагическая часть любовной истории Доминика. На горной прогулке он встречается с двумя дамами, разъезжающими в старом добром «жуке» (Фольксвагене). Одна из них среднего возраста, а другая – свежая и юная. «Вероника», – представляется она, но двойник подсказывает профессору, что это не ее настоящее имя.
Что-то не дает профессору идти своей дорогой – в горах-то тревожно, много электричества, дождик некстати – и он, взяв такси, пускается по следу дам. Так и есть: «жук» сполз с дороги на обочину, дама средних лет мертва-мертвёшенька, а красотка сидит в какой-то яме, причитая на непонятном языке, который оказывается санскритом. Разряд молнии не пощадил и ее: она стала на минуточку Рупини, девушкой-философом, медитировавшей XIV веков назад в индийской пещере над буддийскими сутрами. Рупини медитировала, пока там, в ее хронотопе, с ней не случилась та же молния. Тут Рупини и Веронику замкнуло друг на друга.
Профессор, видимо, нахватавшийся от нацистов бессердечного прагматизма, начинает вовсю с Рупини-Вероникой спать и одновременно использовать ее как инструмент проникновения в тайны языка и культуры. Вот уже она говорит что-то по-шумерски, а то вскакивает среди ночи после полноценного секса и начинает по-вавилонски молиться… Все дальше и дальше во тьму времен. Через некоторое время профессор обнаруживает, что его мультифункциональная партнерша выглядит лет этак на пятьдесят, и прячет от нее зеркала. А когда правда выходит наружу, просит прощения, объясняя, что получилась ужасная ошибка, и что им лучше расстаться (намекая, в качестве бонуса, что, может, без него она помолодеет).
Доминик возвращается в Румынию Чаушеску, где тут же идет в кафе своей юности и мгновенно оказывается в одном из дней 1928 года, когда все началось. Вокруг него его старые друзья-профессора. Петля времени замкнулась в ленту Мебиуса.
Да вот беда! Уходя из гостиницы, Доминик разбил зеркало со своим двойником. В результате, пока он говорил с коллегами из прежней жизни, к нему вернулся облик семидесятилетнего старика. Шаркающей походкой, полысевший и поседевший, наш бедолага выбегает в снежную бухарестскую ночь, чтобы навеки уснуть в ближайшем сугробе…
Роза, появляющаяся в его руке, – коллективный дар от всех женщин, которых он знал и с которыми так плохо обошелся в течение своих двух жизней.
Если бы не надпись в завершающих титрах, ни за что бы не поверил, что это история по Мирча Элиаде. Этот выдающийся исследователь религий и архаических культов (1907–1986) писал и фундаментальные исследования по метафизике, и романы, причем, академические исследования на французском, а позднее – английском языках, а художественные произведения – на своем родном румынском. Вряд ли он стал бы бегать от нацистов по примеру политкорректного профессора Доминика: Мирча Элиаде в молодые годы был членом «Железной гвардии», одной из наиболее экстремистских фашистских организаций довоенной Европы. Известна его дружба с «фюрером» этой организации Кодряну, расстрелянным в годы войны диктатором Румынии Антонеску. После войны, как и многие элитные сторонники европейского правого экстремизма, Мирча Элиаде перебирается в Штаты и занимает выдающееся место в заокеанском академическом пространстве, являясь безусловным мэтром во всем, что касается метафизики «Великого существа». При этом ему пришлось лишь слегка отмежеваться от «издержек пассионарной юности». В 60-ые годы какие-то околоакадемические правдоискатели попытались было «наехать» на мэтра, припомнив ему его героические довоенные портреты в римской тоге – ритуальном облачении железногвардейцев… Чья-то невидимая рука из-за кулис прошлась по зубам правдоискателей и «облаивание слона» в целом прекратилось.