е-то в сердце тьмы, среди торосов злобная старуха Лоухи (закон и порядок) скрывает чудесную мельницу Сампо – инструмент изобилия. Эту мельницу могут добыть только мудрец, могучий Вяйнемяйнен, чьим заклинаниям покорны стихии, и его спутник и соратник удалой боец Леммикяйнен: мы узнаем эти образы в Илье Муромце и Добрыне Никитиче, но главное, мы узнаем их в мудром Сталине и бесчисленных Чкаловых, сталинских соколах, отправившихся в полет за сказочной Сампо.
Великая территория северной Евразии объединяет в условный «политический суперэтнос» племена, ни одно из которых не было удостоено визита Прометея, не получило в дар божественного огня и не смогло подняться до уровня организованного общества, которое не зависит от космической энтропии и плевать хотело на вьюгу за слюдяным окошком избы. В этой холодной пустыне можно выживать, только пустив в свою душу хаос и беззаконие, став одно с ними. Поэтому для мировой цивилизации Россия была, есть и будет «черной дырой».Не метафорически – дескать, плохие большевики или коррупционные чиновники, – но онтологически. Дух России отрицает «культурные задания», которые выглядят красиво в толстых академических томах с позолоченными переплетами, но которые для человечества, скорее всего, формулирует сатана. Ибо все четыре вышеупомянутых проекта, обрисовывающих лицо умопостигаемой рациональной Евразии, в конечном счете, оказываются ловушками, тупиками. Любой из этих глобальных цивилизационных выборов вытягивает пустышку. Герой проигрывает року в Элладе, анонимный и безликий крестьянин проигрывает року на берегах Хуанхэ, а что касается Ирана, Ахура-Мазда его давно покинул. Лишь духовные наследники Рима (проект А. Македонского) все еще скалят зубы и рычат, однако и они обречены.
Чего у современности не отнять, так это ее таланта ко лжи и страсти к срыванию «всех и всяческих масок». Сегодня мы видим, как кончается срок одной из талантливейших мифологем, сочиненных Западом: о гражданском обществе как общем деле всех. С современной цивилизации сползает отыгравшая свое маска демократии. Планетарный социум определяется в наши дни абсолютным противостоянием избранных, утвердивших себя в качестве носителей смысла человеческой истории (своеобразный ноосферный клуб, которому доступно все), – и остального человечества, которое из этой самой истории мягко (но с возрастающей твердостью) выталкивается мировой суперэлитой.
В этом контексте Россия приобретает статус той третьей точки, которая минимально необходима для стабильности конструкции. Ее метафизическая беззаконность становится источником силы. Россия, именно в своей уникальной композиции запредельных людей и беспредельных пространств, преобразует навязанный извне статус «черной дыры» в эксклюзивный ареал неопределенности, которую злопыхатели в порядке доноса называют «непредсказуемостью».
Мировой правящий класс, в принципе, достаточно давно угадал метафизическую природу нашей страны и даже использовал ее с помощью своих политтехнологий. Навязанные стране внешние управители (всегда культивирующие «народность» и державный патриотизм как бренд правящей команды) руководили Россией в режиме контролируемого беззакония. Они понимали опасно антигуманную стихию этой земли, ее сопричастность убийственному открытому космосу. Однако беззаконие сверху всегда осуществлялось в России в интересах мировой тирании; строители колониальных империй умели использовать «черную дыру» как рессору, благодаря упругости которой не ломался мировой порядок.
Только большевики впервые – пусть на короткий момент – смогли опереться на ресурс русского духа. Страна стала лидером всех угнетенных, что превратило ее из относительного захолустья, впечатляющего только своей величиной и предполагаемым обилием медведей на городских улицах, в сверхдержаву еще до создания межконтинентальных ракет. Однако, «Вяйнемяйнен» в золотых погонах генералиссимуса обманул народ-победитель и заново договорился с мировым порядком. Последствия этой контрреволюции нашли окончательное выражение в итогах проигранной Москвой холодной войны.
XXI век неизбежно должен стать временем мировой гражданской войны, идущей между планетарным верхом и планетарным низом. Фронт пройдет через нации, племена, кланы и семьи. В этой войне не будет ни Востока, ни Запада, не будет цивилизаций и их пресловутого столкновения. Будет только борьба за то, кто выразит смысл Истории. Борьба за утверждение окончательного приоритета того или иного типа сознания. «Избранные» выдвигают проект реализации рациональной ноосферы, подчиненной новым героям. Впечатляющий проект: окончательное торжество Героя над хаосом. Вселенская империя.
Обездоленные и те, кто с ними, – это армия Бога. К ним и ради них приходил мессия Иисус. Их Бог – Бог пророков, включая последнего из них, Мухаммада, чьей общине сегодня дают «культурное задание» Сенат и Капитолий заокеанского Рима.
Россия в этой великой борьбе между полюсами человеческого потенциала должна превратиться в «третью фазу», иными словами, вновь возглавить мессианские религиозные чаяния всего человечества, стать геополитической цитаделью будущей теологии освобождения. Именно в этом сила России, ее неиссякаемый ресурс, который один лишь в северной Евразии может быть конвертирован в чудесную продуктивность «мельницы Сампо». Стать «империей бедных» означает выйти на алхимический источник чистого золота. Альтернативы для выживания в качестве субъекта мировой политики у нашей страны нет.
Страсти по пенсне
В этот отдел входят заметки и выступления, так или иначе касающиеся важной стороны «либеральной антропологии» – культуры.
Выступление на семинаре: «О роли религии в творчестве современных российских писателей».
01.12.2006. 8-я Международная ярмарка интеллектуальной литературы Non/fiction
Я хотел бы сказать пару слов о значении художественной литературы в сфере формулирования послания, интеллектуального послания.
На самом деле, чем дальше, тем больше понятно, что время сухих концептуальных томов, типа «Феноменологии Духа» или «Науки логики», если не вполне прошло, то, по крайней мере, очевидность принятия таких работ невероятно сократилась по сравнению с XIX в. Если 100 лет назад было нормальным писать трактаты, посвященные совершенно конкретно взаимодействию, разворачиванию абстрактных категорий, которые составляли такой интеллектуальный мир ума в его системной проекции, то сегодня такого рода послания практически не обретут внимательного читателя даже среди студентов философского факультета. И чем дальше, тем больше, поскольку потребность в духовном дискурсе – не побоюсь этого слова, хотя после Пелевина его можно употреблять только с улыбкой, – возрастает, причем переходит с узко профессионального плана на все более широкие интеллектуальные круги, и тем больше возрастает значение художественной литературы как того, скажем, коня, на котором этот всадник может ехать в битву.
В русской литературе это с самого начала было так, уже начиная с Пушкина и Лермонтова, потому что, несомненно, можно говорить о философии, о цельном мировоззрении, стоящем за «Повестями Белкина», за «Капитанской дочкой». В еще большей степени можно говорить об идеологии, стоящей за «Героем нашего времени». А уж когда мы приходим к Толстому и Достоевскому, то тут просто смешно акцентировать, потому что Достоевский был учителем самого лучшего в мысли Европы конца XIX столетия – Ницше учился у Достоевского, экзистенциалисты учились у Достоевского, Фрейд учился у Достоевского. А Толстой является референтным фоном, на противопоставлении с которым фигура Достоевского становилась все более и более рельефной.
Но в какой-то период мировая литература в интеллектуальном, философском смысле просела, она отступила от тесной связи с интеллектуальной нагруженностью, превратилась, особенно между 20-ми и 80-ми годами в роман-поток, роман-абсурд, роман-описание пограничного состояния и т. д. Конечно, можно было бы вывести какие-то связи с доктринальным мышлением, обращаясь к Маркесу, и к Фолкнеру, и к Хэмингуэю, но это все вторично, третично, очень опосредованно и не так интересно. То есть, литература стала на какой-то период а-интеллектуальной, не анти-, а а-интеллектуальной, она отступила от задачи прямо транслировать некий визион, некое холодное метафизическое понимание устройства Вселенной.
Но в 90-е годы начала пробиваться вновь вот эта вот тенденция – использовать литературу как интеллектуальное послание. Я считаю, что это особая примета времени, связанная с его тревожным эсхатологическим предчувствием. Интеллектуалы современного мирового авангарда все более ощущают историческое существование как сюжет, само существование человечества – как некую пьесу на подмостках. Герои возможного сюжета, герои любой драмы очень легко приобретают цивилизационный иносказательный статус: можно себе представить пьесу, где Федор Иваныч выступает в роли Китая, Федор Филиппыч выступает в роли Европы, и их сложные чеховские взаимоотношения будут шифровать взаимоотношения между цивилизациями. Но это далеко не серьезный уровень…
Есть пласты сюжетности, в которых вскрываются как бы грамматические сверхзадачи, которые стоят перед людьми, которые они могут реализовывать или не реализовывать. И эти сверхзадачи предполагают некий фон за собой, то есть некое понимание того, почему эти задачи существуют, почему о них можно говорить. Этот фон всегда теологический, потому что он предполагает, скажем так, непрерывное спонтанное представление о существовании как об осмысленной творческой конструкции, постоянно продвигающейся вперед, через осечки, неудачи и препятствия.
И вот, я с удовольствием хочу отметить, что в этом отношении русская литература высоко держит планку и продолжает оставаться авангардом мировой интеллектуальной художественной литературы вне конкуренции. Сегодня переводится гигантское количество самой продвинутой западной и восточной прозы: у нас есть Мураками, у нас есть куча итальянцев, у нас есть новые бразильцы, – т. е. нет проблем познакомиться со сливками того, что пишется и делается в художественной литературе. Бесконечные имена, годы – все это изобилует на прилавках московских магазинов, и чем дальше, тем больше видно, что литература за пределами России очень пробуксовывает, – в тавтологии, в ловле собственного хвоста, в крайней внутренней неубедительности. Все, что написано попадавшимися мне поверхностно в руки авторами, которые сегодня являются расхожим модным мейнстримом, все это внутренне крайне неубедительно. А вот то, что делается в России, на русском языке, в том числе и скандальные имена, я бы в этом ряду с удовольствием и не побоявшись назвал Сорокина, который, я считаю, крайне конструктивный, крайне эзотерический писатель, при всей своей эпатажности… Пелевин, Быков Дмитрий, замечательный писатель, и я бы с особым удовольствием рекомендовал его последний, очень толстый, кирпичеподобный роман «ЖД», являющийся, на мой взгляд, одним из образцов русского острого исследования, до ур