— Вставайте в очередь, Степан Васильевич. Туалет занят, — прислушиваюсь к шепоту за дверью.
Какой еще Степан Васильевич? В квартире еще кто-то проживает? Муж, брат, отец?
— Илья Иванович, как у вас дела? — слышу бодрое.
Что?
— Эй! — кричу. — Вы что, стоите под дверью?
— Нет! Что вы?! — врет.
Вот мерзавка. Я теперь расслабиться не смогу. Какого черта она стоит под дверью?
— Отойдите немедленно и не подслушивайте, — злобно рычу и сжимаюсь в комок от нахлынувшего очередного спазма.
— Да что мне заняться больше нечем? — возмущается мерзавка.
Ну и гадина. Стоит ведь.
— Вот именно. Ммм…— стону.
— Вам плохо? Илья Иванович, может помочь?
Да она сдурела, что ли?
— Просто отойдите от двери, — сквозь стиснутые зубы воплю я.
— Это у вас чакры, Илья Иванович, зашлакованы, — не унимается шарлатанка. — Вашему организму необходимо очищение. Многие клиенты в моем доме ощущают спокойствие, благодать и расслабление.
Да заткнись ты уже!
— Нельзя накапливать негативную энергию в себе, Илья Иванович. Ей нужен выход, — хмыкает. Она что, ржет? — Нужно быть добрее, снисходительнее и благосклоннее. Особенно к некоторым вашим студентам, требующим особого внимания, — че? Что она несет? — Все ваши проблемы, в частности венок безбрачия, от того, что вы слишком высокомерны и заносчивы. С вами сложно найти общий язык, договориться. Да взять хотя бы вашу студентку Решетникову Яну, ой… — замолкает.
— Что? — а вот тут поподробнее. Я даже забываю, что вообще делаю, сидя на унитазе. У меня действительно есть такая студентка. — Откуда вы знаете имена моих студентов?
— Вижу! И не только это имя вижу, но и многие другие. Просто именно к этой студентке у вас предвзятое отношение, — и звучит так обвинительно. — А она девушка хорошая, ответственная…
— Да бездельница ваша Решетникова и проныра, — «такая же, как вы», — мысленно добавляю.
— Я не без… ой! — взвизгивает и замолкает в тот момент, когда мой живот жалобно стонет. — В общем, ваша проблема…
— У меня нет никаких проблем, — рявкаю я. Меня достал этот сеанс хренотерапии через дверь туалета. — Я вас убедительно прошу, отойдите от двери. Или… — вдруг догадка обрушивается на меня, — это вы наслали на меня порчу? Эй!
— Что? — оскорбляется голос по ту сторону. — Да за кого вы меня принимаете? Это мой дом и благоприятная аура так сказываются. А вы еще долго?
Да твою же маму!
— Долго! — ору я. — Сколько вы будете подслушивать, столько я здесь буду сидеть.
— Ну хорошо. Тогда желаю вам приятного времяпрепровождения.
Прислушиваюсь. Кажется, ушла.
Облегченно выдыхаю.
Стою под дверью, примкнув ухом к полотну. Сейчас, осуществив все свои дела, меня настигает неловкость, помноженная на жгучий стыд. Не нужно быть ясновидящей, чтобы догадаться, чем я здесь занимался. Да и времени, проведенного на унитазе, хватило для того, чтобы вспомнить, каким образом я оказался в этом месте, и от того мне постыднее вдвойне. Припер свою пьяную задницу, устроил дебош в подъезде, затем нагло заснул, а проснувшись, бессовестно засел в чужом туалете — падать ниже некуда, Миронов, но вдруг снизу помахали!
Честное слово, даже в самые безбашенные и лихие времена я не просыпался черт знает где, и уж тем более не прятался на унитазе от накатившего смущения. Сбежать и забыть сюда дорогу, как и постыдный этап в моей жизни — первое, что требует мое пошатнувшееся самолюбие. Вряд ли в обычном мире мы когда-нибудь встретимся с Белладонной и узнаем друг друга. Свалить, не попрощавшись, — единственный верный выход отсюда.
Стараюсь бесшумно открыть дверь. В небольшой проем просовываю голову и осматриваюсь.
— С облегчением!
О чем я говорил? Свалить незаметно? До свидания.
Выхожу из своего невольного убежища. Смысла скрываться больше нет, когда два угольных глаза хитро на тебя посматривают.
— Извините, — тушуюсь я и отвожу взгляд. Чувствую себя мелким засранцем, навалявшем в штаны, под ее пронзительным взглядом. Можно было бы включить режим «козла»: нахамить и с чувством оскорбленной души покинуть этот вертеп. Но не получается отчего-то. Как бы там ни было, но я в чужом доме и правила приличия никто не отменял. — Спасибо за... — осекаюсь. Благодарить за одолженный унитаз — ну такое себе. — В общем, извините еще раз. Неловко получилось, — мнусь как сопляк, тысячу раз себя пристыдив. — Мне, наверное, пора...
Красава, Миронов! Браво! Так низко ты еще не падал. Нагадил и в кусты.
— Не за что, — пожимает плечами Белладонна. — А для чего вы приходили? — изящно выгибает аккуратную светлую бровь. Светлую? Только сейчас обращаю на данную особенность внимание. На контрасте с темными волосами и черными глазами светлая бровь выглядит естественнее и на своем месте. — Вряд ли для того, чтобы у меня дома в туалет сходить, — усмехается шарлатанка.
Краска стыда топит мою помятую рожу. Действительно, это выглядит примерно так: пришел, поспал, справил нужду и свалил. Гай Юлий Цезарь отдыхает, блин.
— Извините, — обреченно выдыхаю. — Я вчера изрядно перебрал. Черт, — провожу рукой по волосам, зачесывая смятые пакли назад. — Никогда себе такого не позволял, — оправдываюсь.
Не могу этого объяснить, но вести себя по-скотски не выходит. Стою, как мальчишка, и пристыженно пробую найти себе оправдание.
— Да уж, — хмыкает, — весь подъезд на уши подняли, помните?
— Извините. Соседка ваша оказалась боевая, — сдержанно улыбаюсь.
— А... что еще вы помните? — настороженно интересуется девушка.
Напрягаюсь и я. Было что-то такое, о чем я должен помнить? Что я успел начудить?
Но кроме картинки утренних ножек в коротких шортах моя память ничего не подкидывает. Может, это и к лучшему. Степень моего сегодняшнего позора и так стремится к своему апогею.
— Я что-то натворил? Простите, но голова чугунная. С трудом вспомнил, как я вообще здесь оказался, — удрученно развожу руки в стороны.
Офигенно. За короткое время я показал себя надирающимся до беспамятства алкоголиком, дебоширом и говнюком. В прямом смысле. Лайфхак как произвести отрицательное впечатление.
Плечи Белладонны, покрытые широким безразмерным балахоном, расслабленно падают.
Переоделась, ведьма. А жаль…
— Ну кроме того, что вы вломились ко мне на ночь глядя и уснули на моем диване, ничего не произошло.
Искренне надеюсь.
— Извините, — в который раз за утро повторяю я.
— Так все-таки я могу узнать причину столь позднего визита? — поднимает вопросительно светлые брови, и я вновь залипаю.
Что мне ответить? Что поддался пьяному порыву?
— Хотел вас отблагодарить, — неожиданно вылетает из меня. — Ну и извиниться за свое вчерашнее поведение. Мы не заплатили вам за сеанс. Считаю это неприемлемым, — надеюсь, звучит правдоподобно.
Да и, с другой стороны, компенсировать ночлежку и возможность воспользоваться туалетом считаю необходимым.
— Оу... — взволнованно бегают глаза Белладонны. — Ну что вы... я ничем вам не...помог...ла... — гадалка завороженно наблюдает за моими пальцами, которые уверенно орудуют в портмоне.
Достаю две пятитысячные купюры. Запнувшись, накидываю сверху еще столько же. Надеюсь, этого хватит, но в любом случае налички больше у меня нет.
Замечаю, как вспыхивают глаза хозяйки квартиры. Каждый глаз горит по десять тысяч рублей.
— Спасибо, — протягиваю деньги девушке. — Возьмите.
— Это ... это много, уберите, — отнекивается Белладонна, но купюры в руке крепко сжимает.
Усмехаюсь внутри себя. Все-таки я был прав. Все любят деньги. И от чистого сердца можно отвесить только поджопник.
— Я настаиваю. За причиненные хлопоты и в качестве извинения.
Выдавив из себя полуулыбку, озираюсь по сторонам. А вот теперь, кажется, пора. Пора улепетывать.
Мои щегольские монки стоят аккуратно на половике у двери. Иду к ним навстречу, когда слышу тот самый тоненький искристый голос, которым Белладонна напевала в кухне:
— Может, выпьете чая или кофе?
Останавливаюсь.
Я же не ослышался? Оборачиваюсь и вижу неуверенно переминающуюся с ноги на ногу девушку.
Должно быть, она права и ее квартира обладает гипнотическими свойствами, потому как я решительно соглашаюсь. Если меня спросить почему, я не отвечу. Я и сам не знаю.
В кухне аппетитно пахнет. Мой опустошенный живот восторженно хрюкает, оповещая, что он пуст и готов заполняться.
За крохотным столом помещаюсь только я и мои локти. Здесь все очень скромное, словно в доме Дюймовочки. Но бесспорно чисто. Я замечаю это, потому что чистоплотность у меня в крови. Я воспитывался Рудольфовной, для которой порядок — непоколебимая идеология, внушенная мне с детства.
Пока хозяйка хлопочет с эмалированным чайником, путаясь в длине своего балахона, я рассматриваю микроскопическую кухню: однокамерный холодильник отечественного производства, самая простая микроволновка, раковина из нержавейки и несколько навесных шкафов. И на что же уходят заработанные шарлатанкой деньги? Не думаю, что она в них нуждается, но, судя по нищенскому интерьеру, все выглядит так, словно она вешает лапшу за бесплатно.
Но я в это не верю.
— Ваш чай, — передо мной опускается чашка с кипятком и нечто в нем плавающим, похожее на тертый кирпич, упакованный в бумажную салфетку. — Разбавить?
Очевидно, мое разглядывание заварочного пакета Белладонна расценивает именно так.
По утрам я пью кофе. И я не помню, чтобы просил у нее чай. Я ведь правильно понимаю, что этот окрашивающий сверток — пакет чая? Я помню, как Белладонна пригласила меня выпить чай или кофе. Я хотел кофе.
— Оставьте, — бурчу я. Смысл спасать дерьмо. Хоть разбавляй, хоть не разбавляй — от этого оно лучше не станет.
Рядом приземляется еще одна чашка, и я приближаю ее к себе, потому что не могу не обратить внимания на яркую надпись «У Яны нет ничего лишнего: ни стыда, ни совести!».