— Меня ждешь, улитка? — мерзкий голос выдергивает в реальность, где в темном коридоре кроме меня и привалившегося к противоположной стене племянника гендира никого нет.
Кручу головой по сторонам.
Я стою у мужского туалета и это не найс.
Это не найс, когда глаза гадёныша липко шныряют по мне.
— Как ты прошел в дверь с таким раздутым эго?! — закатываю глаза и отстраняюсь от стены, намереваясь двинуться в кухню.
— Стоять, улитка! — в два счета преграждает мне путь. Его левая рука опирается в стену, а правая опущена в карман джинсов. — Куда торопишься?
Он стоит слишком близко ко мне, и его перегар и запах намешенного дерьма бьет мне в лицо, принуждая скривиться и отпрянуть.
Приставания и подобное поведение для девочек бара — не редкость. Редкость, когда этим ушлепком оказывается родственник начальства.
Во мне слишком много ярости, чтобы я начала нервничать. Гнев притупил чувство страха, да и на практике, вот такие многоговорящие на деле оказываются патологическими закомплексованными неудачниками.
— Чего тебе? — раздраженно бросаю.
— Не тебе, а вам, — поправляет оскаленно.
Вздыхаю, вновь закатывая глаза.
Ну придурок.
«Понять, простить, послать!» — подсказывает мой внутренний помощник.
— Ну? — киваю.
— Дерзишь? Смелая такая? — почесывает языком кончик верхнего зуба. — Ты с самого начала мне не понравилась.
— Не повериТЕ. ВЫ мне тоже, — намеренно выделяю обращение.
Его глаза вспыхивают недобрым огоньком.
Сказать, что мне опасливо? Нет. Я чувствую лишь омерзение к нему.
Дёргаюсь и пытаюсь обойти родственничка справа, но он резко выбрасывает руку и хватает меня за предплечье.
Его хватка звериная.
Шиплю от боли, стискивая зубы.
Он притягивает меня к своему лицу и мне легко удается разглядеть шрам под левым глазом. Кто-то успел ему втащить раньше.
Оглядываюсь назад.
Никого.
И сейчас я начинаю волноваться.
— Ты кем себя возомнила, стерва? — его губы шевелятся напротив моих глаз. — Да я такую, как ты, пережую и выплюну, — сквозь зубы цедит.
— Смотри не подавись.
Если чувство самосохранения у меня и развито, то сейчас оно спит.
— Берега попутала, дрянь?! Я ведь старался быть долбанным джентльменом, но ты меня сама спровоцировала, — он толкает меня к стене и наваливается всем своим телом.
Он не крупный, но и не дрыщ.
Его рука обхватывает мою шею, и я чувствую, как под его пальцами истерически бьется вена. Мой пульс частит и это всё, что я в себе ощущаю.
Словно не со мной это всё.
— Убери от меня руки! Я буду кричать! Сейчас охрана прибежит.
Его омерзительный смех отражается от стен коридора.
— Как прибежит, так и убежит. А тебе разве чаевые не нужны, м? — отворачиваюсь в сторону и зажмуриваюсь, когда подлец носом проводит по моей скуле и глубоко втягивает воздух. К горлу подступает тошнота. — Большие чаевые…
— На помощь! — вырывается из меня, когда одна его рука направляется под форменную жилетку.
— Заткнись, — рычит, затыкая мне рот вонючей ладонью. — Заткнись и слушай. Видишь ту дверь, — кивает в сторону мужского туалета. — Сейчас я уберу руку, а ты смирненько туда сама пойдешь. Я не принуждаю, киса. Са-ма.
Мычу ему в руку и качаю головой.
— Нет? Ну тогда мне придется рассказать начальству, что его персонал бухает во время работы, — мои глаза распахиваются от удивления. — От тебя разит как от дешевки, — брезгливо морщится. — Вряд ли моему дяде понравится такое. Вылетишь отсюда как пробка.
О, Господи!
Его рука вновь крадется под блузу, пока в моей голове сводится дебет с кредитом и идет строгий подсчёт остатка денежных средств, если меня вдруг уволят.
Но даже это не останавливает меня от того, чтобы ни поднять руку с зажатым подносом и ни звездануть мерзавца по уху.
Звук соприкосновения его пустой головы и металлического подноса очень красиво звякает в узком проходе.
Боммм!
Я даже заслушалась.
До тех пор, пока этот звук не перебил другой.
Поросячий визг племянника гендира.
— Ах, ты дрянь! Ты что натворила? — мерзавец хватается за ухо и начинает истерически вопить, словно ему отдавили причинное место.
Я стою и не дышу. Слушаю, как сокрушается матерными диалектами мой обидчик, и ничего не делаю: ни бегу, ни паникую, ни радуюсь, ни жалею…
Я не жалею.
— Я убью тебя, тварь! Стерва проклятая! Меня контузило! Я ничего не слышу! — орет придурошный.
А вот это уже серьезно.
Не дожидаясь, пока меня убьют, срываюсь с места и бегу в нашу служебную подсобку. Бросаю проклятый поднос, хватаю рюкзак, куртку и прямо в униформе вылетаю за дверь.
Порывисто дыша, оглядываюсь по сторонам, словно за мной уже гонится ОМОН с собаками и саперами.
Бегу через зал к служебному выходу, по пути не различая ни лиц, ни звуков, ни предметов.
Я точно в комнате с лабиринтами.
Стены сдавливают.
Запахи пугают.
И когда за мной закрывается входная тяжелая дверь, а легкие получают свой первый глоток уличного ночного воздуха, я прихожу в себя и тогда понимаю, что это полный ПИндец…
Глава 19. Ночной променад по парковке
Оборачиваюсь и смотрю на тяжелую входную дверь.
Ожидание, что сейчас она распахнется и из нее повалит разыскивающая меня толпа во главе с нашим вышибалой Тарасом под два метра ростом, бодро отрезвляет.
Думать, как мне выбраться из темной задницы, нужно не здесь, Решетникова.
Но я не могу сдвинуться с места. Мои ноги ватные и не поддаются приказам. Хочу бежать, но они словно приросли к земле.
Кроме выламывающего ребра сердцебиения я не чувствую ничего.
Вздрагиваю, когда со стороны главного входа оглушающими залпами взрывается фейерверк.
У нас часто такое практикуют. Особенно те, кто гуляет в баре свой день рождения. Небольшая территория бара, перетекающая в парковку, удобна для подобного развлечения.
Принимаю сие действо за знак.
Пока подвыпивший народ будет, открыв рты, смотреть на рассыпающиеся по небу цветные огни, у меня будет шанс пересечь парковку, а дальше слиться с толпой у метро.
Рваными движениями набрасываю куртку прямо поверх униформы. Я не ощущаю, какая погода стоит на улице: холодно ли или тепло.
Закидываю рюкзак на плечо, оглядываюсь назад и, крадучись, огибаю кирпичное здание.
У входа действительно шумно и многолюдно.
Украдкой бросаю взгляд на компанию виновников зрелища и курильщиков, случайно попавших на яркое шоу. Спецназа и штурмовиков нет. Всё внимание присутствующих занято салютом, и до меня никому нет никакого дела.
Освещение у входа такое, чтобы не чувствовать себя в опасности. Поэтому я набрасываю капюшон куртки и сворачиваю к припаркованным машинам, чтобы затеряться среди них.
В голове разброд: от неверия до пустоты.
Маневрирую между крутыми машинами, глядя себе под ноги и оставляя позади яркую вывеску бара.
— Осторожнее!
Резко торможу.
Но не по своей воле.
Упираюсь носами рабочих балеток, которые не успела переобуть, в чистые ультрамодные мужские туфли.
Очень красивые.
Стильные.
Кожаные, наверное.
Никогда не носила обувь из натуральной кожи.
Экокожа — максимум, на что я могла претендовать в юности. Сейчас же дешевый дерматин и суперобувной клей — отличный тандем в условиях тотального безденежья.
Думать об обуви в тот момент, когда я, возможно, сделала человека инвалидом по слуху — безответственно. Но я не могу поднять головы и посмотреть на человека, которому принадлежит слишком знакомый мне голос.
— Вам плохо? — вздрагиваю, когда рука ложится в то место моего предплечья, где, уверена, зреет синяк. — Девушка? — пытается заглянуть под капюшон.
Наверное, так долго разглядывать его дорогущие туфли — моветон. И мне приходится поднять на него свое лицо.
— Вы? — резко одергивает руку как от прокаженной.
— Здравствуйте, Илья Иванович, — хлопаю глазами и сдергиваю с себя капюшон.
— Здравствуйте, кхм, Яна, — сбитый с толку неуверенно здоровается Миронов.
Почему он здесь, на стоянке?
А не в баре с вылизанной шатенкой или брюнеткой?
Справа фарами моргает машина и издает два негромких писка, обращая на себя внимание.
Это машина доцента. Я узнаю ее из многих, потому что его локомотив как нудист на городском пляже.
Он уезжает? С брюнетчатой шатенкой?
Возвращаюсь к Миронову и разглядываю белый воротничок его рубашки, выглядывающий из-под наспех наброшенного пальто премиум-класса.
В лицо смотреть не решаюсь.
— Что вы здесь делаете? — его голос звучит напряженно.
Я?
Работаю!
Или работала.
Уже и не знаю.
— Гуляю, — отвечаю.
— На стоянке? — недоверчиво интересуется Илья Иванович.
Задумываюсь.
Действительно, глупо: во втором часу ночи бродить между машинами в капюшоне и с рюкзаком. Ну не рассказывать же доценту о том, что его студентка в бегах за умышленное причинение вреда здоровью?!
Чувствую на себе взгляд преподавателя. Изучающий.
Уж не думает ли он, что я выслеживаю его? Трусь около его тачки и подкарауливаю поздней ночью?
— Я… — неопределенно махнув, сообщаю, — в том баре гуляла.
Пусть лучше думает, что Решетникова может, кроме студенческих вписок с дешевым пойлом, позволить себе пошиковать в элитном баре!
— Одна? — уточняет.
— С подругой. Но она осталась, а мне пора домой, — пожимаю плечами.
Пусть считает, что у Решетниковой есть стоп-контроль и голова на плечах!
— Ясно, — хмыкает.
В смысле?
Поднимаю глаза на него.
Что ему ясно?
Наши взгляды встречаются. Своим он разгуливает по моему лицу, растрёпанному хвосту и куртке, которую я ношу с одиннадцатого класса.
С того времени моя комплекция претерпела незначительные изменения: я похудела. Поэтому сейчас на мне эта куртка смотрится как дутый пуховик на скинхеде из девяностых.