Наше безумство сложно назвать отношениями, потому что их нет в принципе. Игра во влюбленную пару перед Аглаей Рудольфовной переросла в жизнь, но по ощущениям наши отношения всё так же остаются игрой. Только в более расширенных границах.
Я не знаю, что мне можно, а что нельзя. Я никогда сама не возьму его за руку и не спрошу первая о чем бы то ни было.
Но я не претендую ни на что.
Возможно, у Миронова такое же помутнее рассудка из-за наших космических поцелуев, и это скоро пройдет.
Я уверена, что это скоро пройдет, потому что Илья сам честно и открыто говорил, что свобода от обязательств — его жизненное кредо.
А для меня он — слишком Илья Иванович, который целуется как божество.
— Извини, — Миронов опускает телефон на стол экраном вниз. Откидывается на спинку диванчика и изучающе делает круг глазами по моему лицу.
Я вновь не знаю куда себя деть.
Я не умею ни флиртовать, ни соблазнить, ни поддерживать беседу, ничего. Я абсолютная деревенщина.
Засовываю под столом руки между коленями и крепко сжимаю их. Стеснение и неловкость — уже давно не про меня, но именно так я сейчас себя ощущаю, когда Илья смотрит на меня по-мужски. Он расслаблен и невозмутим. Уверенный в себе и невыносимо привлекательный.
— Эмм… нам пора, да? — я помню про сорок минут.
Илья складывает руки в замок на столе.
— У нас еще есть время. Торопишься?
Вот. Это оно и есть.
Нам даже поговорить не о чем.
Кроме как бешено целоваться у нас не складывается ни в чем.
— Я? Нет, — поспешно отвечаю.
Возможно, следовало бы сказать — да. Быстрее закончить эту неловкость и забиться дома в подушку, чтобы думать, каким образом все так получилось.
— Ты наелась?
— Что? А, да. Спасибо.
Более чем… обычно этого изобилия блюд на столе нам со Степаном Васильевичем хватило бы на неделю.
Миронов пристально меня разглядывает. Возможно, после сегодняшнего совместного обеда он поймет, что отношения преподаватель — студентка были бы для нас самыми правильными.
— Что тебя беспокоит? — подается вперед, внимательно заглядывая в глаза.
Всё!
Меня беспокоит все!
Я не ранимая барышня, живущая в романтичных мечтах и грёзах. Я прекрасно понимаю, что у нас будущего нет и, собственно, нас тоже нет, но меня беспокоит… волнует то, что я, кажется, в него влюбляюсь.
Я не собиралась в Москве влюбляться.
Влюбленность — это временный пшик, быстро улетучивающийся. Уважения со стороны партнера мне было бы достаточно. Было бы проще.
А теперь, что мне делать со своей влюблённостью? Потому как взаимности у Миронова нет. Её нет. Есть притяжение и химия. У взрослых это, кажется, называется похотью или влечением.
— Меня беспокоят проблемы миграции ушастой совы и налогообложения Никарагуа, — увожу взгляд в сторону.
— Яна, — гремит голос Миронова.
— Что, Илья Иванович? — с вызовом поворачиваю голову к нему. Будет лучше, если мы поругаемся. И закончим с этим всем. Ненастоящим. Придуманным. Странным. — Что вы хотите от меня услышать?
— Не выкай, Решетникова, — цедит сквозь зубы и провожает взглядом проходящую мимо женщину, которая косится на нас. Вот, даже она считает, что мы не подходим друг другу. Ну не смотримся мы рядом. — Я давно не мальчик и сглатывать детские капризы не собираюсь. Если тебя что-то волнует, говори прямо.
— По-вашему я ребенок? — оскорбляюсь.
— Ты даешь повод так считать, — невозмутимо поясняет.
— Тогда, может, не нужно это все? — обвожу стол рукой.
— Что именно? — складывает руки на груди. Миронов выглядит так, словно разговаривает с неразумным дитем.
— Ну… эмм… начинать отношения, — мой голос похож на жалость. Неуверенную жалость. Я жалкая.
Илья задумчиво почёсывает подбородок, а затем резко встает.
Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, как в крови разливается паника. Ужас. Страх, что он сейчас меня поднимет и скажет: «Нам действительно не нужно было этого делать».
Слежу за Ильей, который бросает салфетку на стол и огибает его. Я как испуганный зверек ожидаю неминуемого.
Нет, нет, нет… пожалуйста. Не выбрасывай меня.
Миронов хватает меня за предплечье.
Грубо.
Принуждает подняться, практически выдергивая из-за стола. Обхватывает мое лицо рукой, а второй притягивает к себе.
Я не успеваю даже вдохнуть, как он обрушивает свои губы на мой удивленный рот.
Ну и всё.
До свидания.
Мне безразлично, что мы делаем это стоя в кафе у всех на виду.
Мне безразлично, что его ладонь сжимает мою ягодицу, и как-то до лампочки, что я вжимаюсь в его тело, чувствуя, как напрягаются его плечи и всё то, что ниже пояса.
Мне плевать, что нас видят. Плевать на весь мир. Потому что мой мир сдулся до одного вдоха, который мы делим на двоих.
— Еще сомневаешься? — губы Миронова отрываются от моих и мне становится холодно. Озноб пробегает гусиными пупырышками.
— Кажется, нет… — моя голова кружится. Кружится от его запаха и вкуса.
— Кажется? Ладно, — его губы вновь на моих и мне вновь жарко. Я плавлюсь! — А теперь? — отстраняется и удерживает мое ватное тело в руках, потому что я всё. Я куда-то улетела.
— Теперь нет.
Я не вижу, а скорее чувствую, как он улыбается. Мои глаза закрыты. Не хочу их открывать. Мне будет стыдно.
Я увижу людей вокруг и пойму, что они видели, а сейчас в моем маленьком мире есть я и он.
— Янка, Янка… — шутливо шепчет на ушко Миронов. — А я ведь даже еще ничего не сделал, — целует в висок.
И я моментально трезвею и выныриваю из неги.
Краска заливает лицо. А довольное Миронова меня топит в ней глубже.
— Мне пора в офис, — помогает присесть и делает взмах рукой, подзывая официанта. — Отвезу тебя домой. Позвоню, как освобожусь.
Я в тумане.
— Ян? — касается моего подбородка и ласково поглаживает его большим пальцем.
Если я начну прямо здесь ластиться, я буду выглядеть дикой и глупой?
— М?
— Адрес назови, куда тебя отвезти.
«К себе! Отвези меня к себе!» — вопят влюбленные бабочки в моем животе.
Ожидающий ответа Миронов стремительно приводит меня в чувства. Нахлынувшее ощущение вины выводит из коматоза только так.
Он ждет, когда я назову свой адрес, чтобы меня отвезти.
Тайна, о которой он даже не догадывается, но которая есть между нами, меня невыносимо мучает.
Я не могу ему назвать свой адрес. При любых обстоятельствах не могу.
Он со мной честен, открыт и не погнушался рассказать правду, а я не могу сделать того же. Я слишком глубоко увязла во лжи с Белладонной.
Не могу переступить через себя и признаться.
Я хочу, чтобы это осталось тайной.
Только моей тайной.
Не знаю, сколько времени у нас есть, но это время, которое Миронов готов мне подарить, я не собираюсь терять. А, значит, врать мне придется до конца. То того, как мы скажем друг другу «Прощай» навсегда.
Врать — для меня не проблема.
Врать ему — проблема глобальная. И меня изнутри разъедает чертов совестливый червяк, который назойливо не дает мне забыть о том, какая я — лживая дрянь.
— Отвези меня к Институту, — жалобно прошу и прячу лицо в тарелке.
Слышу, как Миронов плюхается напротив меня и с грохотом опускает руки на стол.
— Яна? У нас какие-то проблемы? — его твердый голос заставляет сжаться. — Я не понимаю, почему ты не можешь назвать мне свой адрес? Это какая-то тайна?
— Это не тайна. Мне правда нужно в Институт. В коммерческий отдел, — и сейчас это правда. — Узнать на счёт оплаты за обучение.
«Я не вру! Я не вру тебе!»
Кричу ему и убеждаю себя.
— Ваш счет, — вовремя подходит официант и дает мне несколько минут, чтобы собраться с духом и мыслями.
Миронов делает манипуляции с оплатой по счету и благодарит молодого парня.
Я хочу надеяться, что к этому разговору он не вернется.
— Ты учишься на коммерческом? — но он возвращается, а у меня ухает сердце.
— Да, я учусь на коммерческом и плачу за учебу сама.
— Поэтому ты работаешь официанткой в том баре?
— Я больше там не работаю, — потупив взгляд, смотрю на разодранную бумажную салфетку. Я даже не заметила, как разорвала ее в хлопья. — Уволилась.
Решаю поднять глаза, потому что тишина напрягает. Миронов молчит и задумчиво меня разглядывает. Я не знаю, о чем он думает. Его лицо не читаемо.
— Почему? — внезапно спрашивает.
— Поняла, что это не мое, — гордо вскидываю подбородок. Рассказывать о том, что меня уволили из-за того, что я проехалась подносом по уху племянника гендира — еще более выглядеть жалкой.
— Хорошо, — кивает Миронов.
В смысле хорошо?
Что хорошо, когда мне светит перспектива отчисления?
Мы смотрит друг другу в глаза. Очень долго, как мне кажется.
Илья постукивает пальцами по столу и о чем-то усердно думает.
Я думаю о том, что мне без него будет плохо.
Почему я об этом думаю, когда он сейчас здесь и со мной?
Вздрагиваю, когда неожиданно из моего рюкзака начинает вопить бешенная кудахчущая индейка.
Этот рингтон я установила на телефон Белладонны.
Миронов хмурит лоб, пока я извиняющимся видом лезу в рюкзак, в котором, как всегда, не могу найти его сразу. На этот жуткий звонок обращают внимания посетители ближайших столиков, а я покрываюсь красными пятнами от стыда. Заглядываю в рюкзак и нахожу трезвонящий телефон, на экране которого высвечивается имя моей клиентки.
Вспоминаю, что звонила ей на днях.
Я вообще всю неделю обзванивала своих прошлых клиентов и некоторым врала, что видела на них порчу. Просто мне нужны деньги. Мне очень нужны деньги, и я вызваниваю клиентов, чтобы хоть кого-то затянуть к Белладонне.
Нажимаю «сбросить» и выдыхаю.
— Извини, — виновато пожимаю плечами.
Миронов ничего не отвечает, смотрит на часы и встаёт:
— Поехали.
— Решетникова, за последний триместр нужно платит