, которые я ей надарил. Практически все последние праздники я выполняю заказы Рудольфовны: на день рождения — тонометр, на Новый год — глюкометр (слава богу, ба — не диабетик, но «пусть будет» — как сказала бабуля), на восьмое марта — дыхательный аппарат, небулайзер, прибор магнитотерапии, кварцевая лампа и много еще всякой фигни, названия которых мне снятся в страшных снах. В ее комнате не хватает только узи-оборудования и, в принципе, можно было проводить операции и принимать пациентов в домашних условиях.
— Ба, ты хотела поговорить?
— Дай водички, сынок, — просит Рудольфовна и небрежным взмахом руки указывает на тумбу, на которой пристроен стакан. Ба готовилась, значит будет непростой разговор.
Протягиваю чашку. Бабушка берет трясущимися руками и делает небольшой глоток.
Жду.
Откашлявшись, бабуля прикрывает глаза.
— Илюша, мне осталось немного, — ну начинается… для этого она меня позвала? Я бы мог провести этот вечер в плену молодого стройного тела, а не в компании постаревшего. — Ну ты и сам видишь, — ну да! И слышу, как носилась по квартире и подпевала старому кассетнику.
Но я молчу и жду продолжения. Разубеждать ба в том, что она переживет еще и меня, я не собираюсь, потому что она и так это знает.
— Поэтому я хочу, чтобы ты исполнил последнюю волю умирающей, — бьет меня прикладом по темечку. Что исполнил? Волю умирающей? Я надеюсь, она не попросит меня похоронить её рядом со Смоктуновским?
— Снять деньги со сберкнижки? — еле сдерживаюсь я. Ба с каждой выплаты пенсии откладывает по-старинке на черный день.
Но Аглая Рудольфовна бросает на меня укоризненный взгляд, и я закрываю рот на засов.
— Ты знаешь, как я тебя люблю, сынок, — киваю. С этим не поспоришь. — Но мое сердце не будет спокойно, когда я буду там, — показывает вытянутым указательным пальцем вверх, — и буду знать, что оставила тебя одного.
Кажется, я догадываюсь в чем дело.
— Кто о тебе позаботится, милый? — пф-ф, конечно, мне же три года. — Как я могу умереть, так и не узнав, что нашлась та, которая станет тебе опорой?
Понятно.
Уже несколько лет ба меня сватает: за внучек подруг, за случайных дев, вырезая из газет колонки с объявлениями «Желаю познакомиться». У нее какой-то необъяснимый пунктик срочности моей женитьбы. Но дело в том, что я — убежденный, хронический холостяк. И этот статус меня полностью устраивает. У меня полно друзей, наглядно ставших примером, как через несколько счастливых лет после штампа в паспорте вся любовь заканчивалась разбитыми вдребезги тарелками и сердцами друг друга. Да что далеко ходить, мой лучший друг — Саня, чей брак мне казался нерушимым, и тот сейчас трещит по швам. Поэтому нет. Сто тысяч раз нет. По крайней мере в ближайшие лет сорок.
Моногамия не для меня. Я не смогу принадлежать одной женщине, я слишком люблю их всех: свободных, раскрепощенных, дерзких, готовых дарить и получать удовольствие. Пока у вас отношения в горизонтальной плоскости, и ты находишься у нее в списке «потенциальных женихов», она готова на всё! Но как только на ее пальчике начинает блистать камушек, мясорубка мозга обеспечена на годы. Поэтому еще раз нет.
— Ба, ну зачем мне кто-то? У меня есть ты, — целую руку Рудольфовне.
— Не подлизывайся. Меня скоро не станет, и ты останешься один.
— Бабуль, ну хватит, а? — ну реально надоело. — Ты будешь жить долго и счастливо, уж я об этом позабочусь.
В миг рука ба безжизненно выпадает из моей ладони и свисает с кровати. Грудная клетка Аглаи Рудольфовны замирает, а глаза закатываются за веки.
Вздыхаю. Как она это каждый раз проворачивает — без понятия.
— Ладно. Что ты хочешь?
Ба шустро подбирается и смотрит на меня взглядом победителя.
— Илюша, я записала нас на сеанс к ясновидящей, — ошарашивает меня ба.
— Ты что сделала? — подскакиваю со стула. — Ты в своем уме?
Что-то мне подсказывает, что нет.
— Не хами, — ба резко поднимается и садится, высверливая во мне дыру размером с каньон.
Хожу по комнате как узник карцера.
Всякий бред я слышал от Рудольфовны, но чтобы такое? Уму непостижимо.
— Она сильная. Потомственная гадалка в седьмом поколении, — невозмутимо сообщает.
— Пф, это меняет дело, — всплёскиваю руками. — Была бы в шестом, я б еще задумался, а раз в седьмом — однозначно сильная, — иронизирую я.
— Не хами, Илья, — грозно рокочет ба. — Увидеть правнуков, я уже поняла, мне не посчастливится на этом свете. Дай хотя бы узнать будут ли они вообще, а там и помереть можно спокойно. Агнесса Марковна уже к ней ходила. Хвалила.
Ах, Агнесса Марковна. Эта, как бы помягче сказать, блаженная?!
— Прости ба, а с чем ходила Агнесса Марковна? — уточняю.
— С коммунальными платежами! — возмущенно отвечает Рудольфовна. — Ее водоканал обсчитал, будь они прокляты, так Белладонна провела обряд, и этим же вечером у Агнессы в сумочке обнаружились украденные буржуями 537 рублей. Говорю ж, она сильная, — поднимает вверх указательный палец на манер «во как».
Это жесть. Просто треш. Я не сплю, раз слышу эту несусветную ересь?
— А сколько взяла с нее ваша сильная Белладонна?
— У нее нет тарифов. Берет сколько дадут.
— И сколько дала Агнесса Марковна? — наседаю на ба.
Рудольфовна нервно хватает стакан с водой и делает глоток, понимая, к чему я веду.
— Ну, я жду, — складываю руки на гуди.
Ба бегает глазами по комнате.
— Кажется, три тысячи… — мямлит Аглая Рудольфовна. — Я не помню уже.
— Спешу тебя огорчить, но ваша Белладонна, — какая пошлятина, — не сильная, а хитрая. Мошенница, одним словом. Она облапошила твою Марковну в три счета.
Ба вздрагивает, как от удара током.
— Красота в глазах смотрящего, Илюшенька, — обиженно констатирует бабушка.
С этим не спорю. Но…
— Это сейчас к чему было? — уточняю.
— Ты видишь во всем алчность и меркантильность. Не все люди такие. Есть те, кто приносит добро.
— И это, безусловно, ваша Белладонна? — усмехаюсь.
— Да! Она излучает свет, дает людям надежду, исцеляет, — перечисляет ба.
И обдирает стариков… Хороша, ничего не скажешь! Нда, кажется, Марковна хорошо промыла бабушке мозг, а той, в свою очередь, ясновидящая-деньги-мошенница.
— Окей, — неожиданно для себя соглашаюсь. — Давай сходим к твоей ясновидящей, — и я докажу Аглае Рудольфовне, что все маги, гадалки и прочая нечисть — настоящие шарлатаны. А заодно и повеселюсь. — Когда у нас прием?
— Не прием, а сеанс, — воодушевляется ба. — Завтра в 9 утра.
Что? Во сколько?
— Ты издеваешься? — хмурюсь. Сегодня пятница и я планировал как минимум вернуться под утро, да еще и не один.
— У Белладонны очень плотный график, — пожимает плечами.
Ну еще бы! Бабки со старух грести лопатой — дело не хитрое.
— Ладно. Завтра за тобой заеду. Это все? — смотрю на время.
— Всё. Ужинать будешь?
— У меня дела. Некогда, ба. Спасибо.
Помогаю Рудольфовне подняться, чтобы себя проводить. Обуваюсь, подхватываю брошенное пальто.
— Давай, бабуль, до завтра. Если что, звони, — берусь за дверную ручку.
— А товар? — спохватывается.
Во! А еще жалуется на память!
Лезу в карман пальто и извлекаю два лотерейных билета. Уже лет десять я неизменно снабжаю ее этой мурой. Бабуля надеется срубить джек-пот и оплатить мне ипотеку, которую я уже давным-давно погасил. Но именно об этом Аглая Рудольфовна предпочитает все время забывать.
Глава 4. Степан Васильевич
— Степан Васильич, я дома, — закрываю за собой входную дверь и устало припадаю к ней спиной. Моя поясница отваливается, а ноги гудят так, что разгоняют дрожь по всему телу.
Прикрываю глаза, мечтая поскорее оказаться в постели. У меня нет сил принимать душ, поэтому решаю сделать это после сна. Я всю ночь проскакала в баре, который с вечера пятницы по субботу, по обыкновению, забит до потолка.
Сбрасываю реанимированные суперклеем кроссовки и поднимаю голову на звук открывающейся межкомнатной двери.
— Доброе утро.
Проигнорировав мое приветствие, Степан Васильич лениво шествует ко мне, потягивая свое тощее тельце.
Спал засранец.
Подходит ближе и тычет свою наглую черную морду в пакет, обнюхивая его содержимое.
— Нет там ничего, — кроме униформы, которую я прихватила постирать. — А чтобы было, сегодня придется поработать, — укоризненно смотрю на кота.
— Мя, — недовольно бросает Степан Васильич и делает хвост трубой, показывая протест.
— В смысле? Знаете, что? Я не могу пахать за двоих. Прошу заметить, что жрете, пардон, кушаете вы, Степан Васильич, поболее моего. Поэтому отрабатывайте харчи, — резонно констатирую.
— Мя!
— Вот именно. В девять придет новая клиентка. Работаем по отработанной схеме. А сейчас я спать. Разбудите меня… — смотрю на время в телефоне, показывающее пять утра, — ... в восемь.
Черный обормот, передернув лапой, походкой короля следует к двери своей комнаты и захлопывает её так, что картина с изображением почившей хозяйки квартиры съезжает с гвоздя на бок.
Громко выдыхаю и плюхаюсь, не раздеваясь, на проваленный допотопный диван. Он жутко неудобный, и спать на нем сравнимо с деревянной шконкой. В моей полуторке есть целая комната, в которой стоит кровать. Двухспальная и, возможно, удобная. Но не сплю я на ней по двум причинам: во-первых, комнату целиком оккупировал Степан Васильевич и на ней спит он, а, во-вторых, я бы все равно не смогла на ней отдыхать, зная, что три года назад на этой кровати умерла хозяйка квартиры — Белла Мироновна, чей портрет висит в прихожей.
Эту полуторку в старой кирпичной хрущёвке я снимаю полтора года. Когда я увидела на Авито объявление, предлагающее квартиру для съема за цену, от которой мое настроение засияло ярче радуги, и которая находилась вблизи от моего вуза, я не могла поверить своему счастью. В тот момент я впервые решила, что мне наконец-то улыбнулась удача.
Целая, практически двухкомнатная квартира!