Набирает, а я, закусив губу, томительно жду.
Миронов И.И.: Играешь с огнем! Я на лекции!!!
А я знаю, господин Миронов!
И дразнить вас мне зверски приятно!
Я: расстегиваю пуговичку на блузке…
— Теперь записываем понятие технологии… — не отрываясь от экрана, диктует Илья, попутно печатая.
Миронов И.И.: продолжай…
Выгибаю удивленно бровь и смотрю на Илью.
Даже так, Илья Иванович? Вы в игре?
А как же лекция? Как же логистические системы?
Постукиваю ногтями по парте, придумывая текст, но на ум приходит совершенно иное.
Приподнимаю под партой край юбки и фотографирую оголенные бедра.
Я чувствую, как к щекам приливает кровь. У меня горит лоб как при температуре. Я никогда подобного не вытворяла и, видимо, окончательно тронулась умом, потому что бессовестно отправляю Миронову фото.
Звук его хриплого кашля разрезает тишину аудитории. Илья, болезненно сжав глаза, заходит за кафедру, оставаясь видным только верхней частью своего тела.
Упс!
Печатаю вдогонку:
Какие-то проблемы, Илья Иванович? Что вы прячете за кафедрой? )
Когда Миронов получает мое сообщение, его глаза начинают беспорядочно метаться по рядам и лицам студентов.
И я решаю больше не прятаться, выныривая из-за спин впередисидящих, и выпрямляюсь. Он находит меня мгновенно. Мгновенно его взгляд сощуривается, обещая, что я влипала по самые помидоры. Я улыбаюсь ему приторно сладко, посылая скромный воздушный поцелуй так, чтобы кроме него никто не заметил.
Илья качает головой и отворачивается.
Оставшуюся часть лекции я не мучаю ни его, ни себя, иначе мои трусы не просохнут.
Выжидаю, когда за последним студентом закроется дверь.
Я не сбегаю. Я сижу смирно и жду, не зная чего: то ли наказания, то ли вознаграждения. Но и от того, и от другого я возбуждаюсь и не откажусь.
Илья, не выходя из-за кафедры, сверлит меня взглядом.
Закусываю губу и спускаюсь нарочито медленно. Я не знаю, как это выглядит со стороны, но хотелось, чтобы соблазнительно.
Я сдурела и потеряла стыд, но мне плевать.
Подхожу к стойке с противоположной стороны.
Наши глаза напротив друг друга. Руки Миронова крепко сжимают боковины кафедры, а я сжимаю кулаки.
Это очень интимно. Интимно и невыносимо приятно.
— Ну и? — выгибает бровь Миронов. — Преподавательский стол сзади тебя, — кивает. — Что там у тебя задралось? — облизывает губы, и это самый эротичный мужской жест, который я видела. Господи, помоги мне не сгореть!
— Юбочка, Илья Иванович! Поправите? — манко улыбаюсь.
— Пффф… — Илья взъерошивает волосы. — Яна, аудитория не запирается, — предостерегает.
— Так даже острее, — выдаю, шокируя себя в край.
В два шага Миронов оказывается около меня и стискивает мои ягодицы мертвой хваткой.
— Доиграешься, Решетникова. Чувствуешь, что ты наделала? — упирается в мой живот своим твердым пахом. — Как будем решать эту проблему? — шепчет на ушко, отчего мои мурашки пищат и гоняются друг за другом.
— Ручками, Илья Иванович, ручками, — чувствую, как беззвучно потрясываются его плечи, и не могу сдержать улыбки.
Илья утыкается своим лбом в мой, крепко обхватив талию:
— Ты меня сведешь с ума, — касается раскаленным дыханием моего лица.
— Это мой план.
— Я понял.
Одновременно поворачиваем головы в сторону двери. За ней голоса становятся громче и возбужденнее.
Студенты.
Взволнованно отпрыгиваю от Ильи на небольшое расстояние под его смешок.
Миронов поправляет брюки:
— Какие планы на завтра?
Завтра…
Завтра у меня день рождения, но я об этом ему не скажу.
— Как обычно. С утра учеба, потом… даже не знаю, — пожимаю плечами и опасливо смотрю на дверь, которая резко распахивается.
— Здравствуйте… — в аудиторию начинают вваливаться студенты, галдя и перекрикивая друг друга.
— Ну… я пойду? — грустно спрашиваю. Я не хочу с ним расставаться. Не могу физически и морально.
Подмигнув, Миронов кивает и заходит обратно за кафедру…
Глава 35. Почти Золушка
В семье, где лимонад был только по праздникам или в день зарплаты одного из родителей, а на «Киндер сюрприз» мы с сестрами могли рассчитывать исключительно в качестве новости об очередном ребенке в нашей семье, — понятие «купи что-нибудь вкусненькое» было строго под запретом. А если эта семья кроме того, что бедная, еще и многодетная, то твой день рождения — это априори самый обычный день, где вечером к скромному ужину добавлялись вафельный торт «Причуда» и обожаемый лимонад. И то не всегда.
Для меня мой день рождения никогда не был культом. Очередной день, который прибавлял мне год, и в который я всё отчетливее понимала, что конкретно хочу от этой жизни.
Мне никогда и никто не собирал друзей на мой праздник, да и я сама не избалована приглашениями, потому как на подарок у нас не было лишних денег. Да что говорить, у нас не было даже нелишних денег.
Но единственное, что неизменно я могла себе позволить в свой день — так это загадывать желание. Это было бесплатно.
Я росла скромной девочкой и понимала, что желание можно загадывать только одно, чтобы не наглеть.
За двадцать два года жизни все мои желания претерпели эволюцию, но не глобальную.
В период с пяти до восьми лет я безумно мечтала о кукле Барби с волосами, которые можно стричь. После восьми я стала мечтать масштабнее и загадывала ежегодно до двенадцати лет крутой телефон. Просто мне было стремно ходить в школу с кнопочным и не иметь в нем выхода в интернет. В двенадцать у меня произошел резкий эволюционный скачок, и я перепрыгнула ценность своих желаний на несколько ступеней выше. Именно с этого возраста по двадцать один год мое желание стало одним единственным — я хотела, чтобы у меня было ВСЁ!
Я хитрила, да.
В одно слово я закладывала и денежный достаток, и клевые шмотки, удобную обувь и даже еду.
Все мои желания носили исключительно материально-предметную форму: их можно было потрогать, понюхать, съесть или надеть.
Я никогда не загадывала что-то типа «мир во всем мире» и прочее, потому что тратить одно единственное желание на эту муру — расточительно глупо. Сытой я от этого не становилась. И счастливее тоже.
Сегодня я собираюсь загадать… любовь… Это эфемерная субстанция, я знаю. Но оказывается ее можно не только почувствовать, но и потрогать. У нее есть форма и тело.
Тело моего преподавателя.
Любовь — есть Миронов.
Я собираюсь подвинуть мечту обо Всём мечтой о Миронове.
Выходит, что Миронов больше, чем всё…
Вот такая арифметика, Илья Иванович.
Всё-таки я не последняя тупица.
Меня уже с раннего утра поздравили родители по телефону и перевели тысячу рублей на карту. На эту сумасшедшую сумму я планирую не отказывать себе ни в чем.
Я получила пересланные друг от друга поздравительные открытки от сестер в сообщениях. И от племянников тоже.
Знаю, что меня поздравит Мавдейкин (надеюсь не собственноручно сваренным мылом), вся группа подарит мне сертификат в «Летуаль» на полторы тысячи рублей, и позже позвонит Наташка. Это моя программа максимум.
Все они меркнут в сравнении с тем, как исступленно я жду встречи с Ильёй.
Он не знает про мой день рождения, но зато знаю я, что сегодня у него две пары в вузе и перспектива с ним встретиться меня доводит до головокружения.
Он не в курсе, что будет лучшим подарком для меня. Увидеть его и прикоснуться к губам — лучший подарок. Мне больше не надо.
Именно поэтому я делаю то, что не делала ни для одного мужчины — я накручиваю волосы и накладываю макияж. И это не связано с тем, что я пытаюсь соблазнить старичка-преподавателя или выпросить себе зачет автоматом. Я делаю это потому, что я — женщина, и я хочу нравиться мужчине, которого люблю.
— Степан Васильевич, выдерните, пожалуйста, штекер из розетки, — я ношусь как ужаленная по квартире с плойкой.
Мой сожитель сегодня как никогда обходителен и приветлив: выполняет мои просьбы, поднимает сидушку унитаза, не просит настойчиво жрать и помог с выбором наряда. С точки зрения мужского взгляда.
На парте рядом с моим локтем лежат шифоновый легкий шарфик, коробка Рафаэлло и сертификат на две тысячи в Летуаль. Последний — от группы.
Шарф — не сложно догадаться от кого. Мне кажется, нелепее подарка не бывает. Кто-нибудь сейчас в современном мире повязывает шарфик на шею кроме библиотекарш? Очевидно, мама Мавдейкина. У кого-то же он увидел этот предмет гардероба двухтысячных.
От Авдея пахнет парфюмом.
Это он так думает. Потому как мне этот запах разъедает глаза и раскручивает локоны, которые я усердно крутила с утра.
Я обожаю только один аромат — туалетной воды Миронова, перемешанный с его собственным. Всё остальное сивуха.
Практическое занятие по теплонасосным установкам — это как очередь в почтовом отделении: и скучно, и раздражает.
У меня сосет под ложечкой, с таким нетерпением я жду перемену, чтобы увидеть Илью. И когда я об этом думаю, дверь в аудиторию открывается, образуя сквозняк, от которого мои локоны взлетают к потолку, а в нос ударяет запах одеколона Авдея.
Чихаю и почесываю нос, в то время как по небольшому классу разносятся восхищённые вздохи.
— Здравствуйте. Эта группа ТТ-31? — спрашивает мужчина в зеленом комбинезоне, лица которого не видно. Его загораживает огромный букет алых роз, от вида которого у меня, как и у всей группы мальчиков, открывается рот. — Цветы для Яны Решетниковой, — получив кивок от преподавателя, зачитывает мужчина.
Пока я отупело смотрю на букет, доставщик разворачивается к аудитории и целенаправленно идет ко мне. Догадаться, кто Решетникова Яна — не сложно, потому что в группе всего одна девочка, и это я.
— Это вам, — протягивает букет. — Распишитесь, пожалуйста, — сует электронный планшет.