Встаю и лезу в сумку.
Нахожу два телефона: один старый и второй — практически прах.
Бужу оба дисплея и на том, который без пяти минут труп, высвечиваются два пропущенных от Засранец.
Это номер моего телефона.
Захожу в переписку и закрываю глаза…
Глава 38. Погибшие бутоны...
Никогда еще я себя не ощущала настолько цельной и наполненной.
Даже саднящие дискомфортные ощущения не добавляют дегтя в бочку со счастьем. Моя бочка полная до краев.
Я переполнена восторгом и это пугает.
Мне хорошо и это пугает тоже.
Из зеркала на меня смотрит довольная сытая кошка. Если бы меня сейчас увидела мама, она бы сразу поняла, чем всю ночь занималась ее дочь. В детстве каждую мою шалость родительница раскусывала в два счета. Но я и не собираюсь скрывать того, насколько я влюблена.
Душ не смыл всех оставленных на моей коже поцелуев. Я чувствую каждый. На моем теле не осталось ни единого миллиметра, не зацелованного Ильей. Каждый его поцелуй как микроскопический инсульт: не поверхностный и проходящий, а бьющий точно в голову и оставляющий после себя побочный эффект в виде отупения. Я тупею рядом с Ильей. И это, оказывается, приятно — перекладывать ответственность на мужчину и быть просто невесомым облачком в его сильных руках, не заботясь ни о чем.
Оборачиваю вокруг груди полотенце. Самый яркий засос на моем теле — внизу живота. Он же самый интимный. От воспоминаний, каким образом он был получен, кожу мурашит.
Дождаться Миронова и отдать ему свой первый раз — самое умное, что я сделала в своей жизни. Потому что я его люблю.
Я люблю его так, что самой отвратительно. От себя.
За то, что во мне просыпается чувство собственности и принадлежности. Он — моя собственность. Я — его принадлежность.
А я никогда не хотела быть навязчивой и выносящей мозг. Таких не любят, но кажется, я буду одной из них.
Крадусь мимо гостиной на цыпочках. Я боюсь даже дышать, чтобы не разбудить Илью.
Но, вероятно, этого не произойдет, потому что он стоит спиной ко мне и смотрит в панорамное окно. Предельно собранный. Руки опущены в карманы трико, белая футболка натянута на лопатках.
— Илья? — осторожно зову, боясь напугать.
Легкое движение головой. И всё.
Подхожу близко и прижимаюсь к спине, обняв его руками. Он вздрагивает, но остается все тем же неподвижным исполином.
— Доброе утро, — целую между лопаток и врезаюсь щекой в его спину, улыбаясь.
Мой. Любимый.
Его молчание заставляет отпрянуть и встать рядом.
За окном хлещет ливень. Не понимаю, что он в нем видит, когда свинцовые тучи упали низко, закрывая солнце и город. Кроме бегущих по стеклу капель в отражении видны лишь наши силуэты.
— Сегодня дождь, — прикасаюсь к холодной поверхности пальцами и веду ими вниз.
Чувство тревоги разрастается прямо пропорционально ощущению грусти.
— Илья, — аккуратно касаюсь его плеча, пробуя развернуть лицом к себе.
И он поддается.
Разворачивается и смотрит на меня… презрительно. Словно я инфекционная эпидемия. Опускает взгляд на мою руку, замершую на его предплечье.
Одергиваю ее, получив ожог. Его взгляд обжигает.
— Что случилось? — ношусь по его лицу глазами.
Спираль тревоги сжимает низ живота. Руки холодеют, а во рту образуется комок из стекла.
Он смотрит на меня изучающе, будто по-новому или видит впервые. И это пугает. Мне страшно и душно. Душит его разочарование… да, линии разочарования и пренебрежения исполосовывают его лицо.
— Собирайся, — скупо бросает и уходит.
Я смотрю ему в след, глотая истерику.
Внутри я ору: «Какого черта происходит?». Снаружи я молчу и иду в спальню.
В моей голове взрываются предположения о том, что я сделала не так или что могло произойти за время моего пребывания в душе. Но ничего оправдывающего его поведение на ум не приходит.
Он хочет отвезти меня в институт? Ему пора на работу? Что? Мы планировали сегодня прогулять вместе. Просто проваляться весь день в постели и смотреть фильмы. У него изменились планы?
Платье трещит в швах. Я остервенело его дергаю, стараясь натянуть, но мое тело словно отекло и раздулось. Пальцы не слушаются, и я просто залажу в него, не застегивая. Мои чулки тряпкой валяются у кровати, и я их оставляю, а лифчик сую подмышку, решая затолкать его в сумку.
Он стоит в прихожей и пялится в пол. На меня он не смотрит, а я смотрю. Я смотрю и жду, что он мне что-нибудь скажет и объяснит. Но, кажется, носы его модных кроссовок гораздо занятнее и интереснее, чем моя персона.
Швыряю бюстгальтер в сумку и еле пропихиваю руки в пальто. Меня лихорадит.
Мне жутко некомфортно находиться рядом с ним, словно вчерашний Илья и утренний — два разных человека. Этого Миронова я не знаю.
Надеваю туфли на босую ногу. Мои пальцы больно скрючиваются, но это ничто по сравнению с болью в груди.
— Я готова, — стараюсь говорить уверенно, но мой голос дрожит.
Илья выходит за дверь. В футболке и трико. Не потрудившись надеть куртку. Видимо, избавиться от меня поскорее сильнее перспективы замерзнуть.
— Илья, что случилось? Мы куда? — предпринимаю еще одну попытку. Я в ней не уверенна точно так же, как во вчерашнем дне. Я уже и не верю, что была счастлива.
Его задумчиво-отрешенный вид раздражает. Молчание еще хуже и больнее, чем если бы он нагрубил или что-то сказал обидное. Молчание — оно убивает.
Подземная парковка решает проблему быть промокшей насквозь.
Но даже это не пугает как то, что нам предстоит находиться в салоне машины вдвоем.
От Ильи прямо искрит неприязнью. Ко мне. И если бы не его достоинство, он выбросил бы меня прямо здесь, в кармане дождливого проспекта.
Дворники монотонно разрезают тишину. Капли дождя безостановочно бьют по лобовому. Я смотрю в боковое окно и тихонько умираю.
Умираю от того, что единственной реальной причиной его поведения может быть закончившийся ко мне интерес. Я как закрытый гештальт или галочка, говорящая, что «выполнено». Только так я могу объяснить происходящее с нами.
Не различаю ни дороги, ни звуков. Я словно в вакууме.
Поворачиваю голову к Миронову. Напряженная поза и раздувающиеся крылья носа умоляют до него дотронуться. Успокоить. Я хочу к нему прикоснуться. И я порываюсь, но останавливаю себя.
Он должен чувствовать, что я смотрю на него. Как брошенный щенок.
Почему?
Зачем столько затрат и телодвижений ради того, чтобы затащить меня в постель?
Ответь! Не молчи.
Илья трет щеку, а потом грубо матерится, когда машина впереди резко тормозит. Мы одновременно подаемся вперед и от выбитых передних зубов меня спасает пристегнутый ремень безопасности.
Чертыхнувшись, Миронов поворачивает голову ко мне и осматривает сверху вниз. На мгновение мне кажется, что это мой Илья: заботливый, любимый, внимательный.
Но не найдя на мне никаких увечий, молча и холодно отворачивается, так и не спросив, всё ли в порядке.
Ни черта не в порядке, и я хочу проорать ему эти слова.
Слезы душат.
Я не плачу, но они душат внутри.
Изо всех сил сдерживаюсь, вцепившись в ремень безопасности. Отворачиваюсь и дышу, дышу, дышу… оставляя на стекле следы от горячего дыхания. Пальцем вывожу какие-то узоры на запотевшем окне. А потом осознаю, что все они — сердца: маленькие, корявые, ровные и разбитые…
Прикрываю глаза и утыкаюсь в холод стекла лбом.
— Приехали, — его голос пугает.
Подбираюсь и кручу головой по сторонам. Куда он меня привез? Я даже не заметила дороги…
Запотевшие окна мешают разглядеть. Провожу ладонью по окну, стирая сизую дымку.
Это… мой район… это мой двор.
Немой крик рвется из горла.
Он привез меня к подъезду. К моему подъезду, где живу я и … Господи!
Откуда? Откуда он узнал?
Или знал? И наказал?
— Илья, — поворачиваюсь к нему.
Он смотрит так, что мое сердце сжимается. Это не презрение и не равнодушие. В его глазах боль. Невысказанная и глубокая… Боль огорчения и предательства….
— Илья, — тонко шепчу.
Я все объясню! Всё! Только поговори со мной!
— Иди.
— Илья, пожалуйста, выслушай меня, — умоляю.
— Иди, Яна, — голос безжизненный и холодный.
Щелкают дверные затворы. Это больнее, чем если бы он меня выгнал.
— Прости…
Он не смотрит на меня. Брезгует.
Он смотрит вперед на дворники, разбивающие потоки дождя на лобовом.
Запутавшись в ремне, подрагивающими руками отстёгиваюсь и вылетаю из машины. Вода с неба ударяет по лицу. А брызги от взвизгнувших шин бьют ледяной грязью по оголенным ногам.
Его машина скрывается за углом дома так же стремительно, как промокает мое пальто.
Я стою посреди двора как дешевая девка, выброшенная после ночных утех. И я принимаю себя, потому что виновата. Я виновата!
Виновата, виновата, виновата!
Я не помню, как добрела до квартиры, не помню, как отрыла дверь. Не помню, как прямо в сырой одежде завалилась на диван, не моргая пялясь на увядшие бутоны роз… Погибли.
И я собираюсь делать то же самое.
Глава 39. Все мужики сво...
Собрать себя в кучу оказалось проще, чем сидеть на паре у Миронова и видеть его апатичную, равнодушную макушку.
Он настрочил на доске безумное количество задач и весь семинар сидит, уткнувшись в стол, изучая его молекулярный состав.
Я же смотрю на него.
И то, что он не замечает в этой аудитории не только меня одну, но и всех моих одногруппников, дает мне призрачный шанс надеяться на то, что нам удастся сегодня поговорить.
Вопрос, чтобы не идти в институт, даже не вставал. Прятаться я не собираюсь. Вчера я попыталась незаметно умереть, но у меня не получилось, а значит, моя миссия на этой земле не закончена.
Я задержу его после семинара. Он так делал. Почему я не могу? Задержу и потребую разговора.
Целых суток ему же хватило пообижаться? Я разделяю его позицию того, что мы начали наши отношения с обмана, и в этом только моя вина. Но, когда я ему расскажу, почему так сложилось и как из одного вранья выросла гора лжи, он должен меня понять. Черт возьми, должен! Он же не истеричный подросток в пубертате. Он взрослый мужчина и не дурак! Доценты не могут быть дураками. Ему по должности не положено.