Роксана Варен смотрела на официальный бланк, перечитывала текст письма и не верила своим глазам. Против всех ожиданий, поиск учебного заведения, куда ходил мальчик по имени Гюстав, дал результат: начальная школа в Оспитале-ан-Комменж. Директор заявил, что знает этого ребенка.
Она набрала номер. Ответил мужской голос:
– Жан-Поль Россиньоль, слушаю вас.
– Роксана Варен, тулузская бригада по делам несовершеннолетних. Я хочу поговорить с вами о Гюставе. Вы уверены, что он был записан в вашу школу?
– Ну конечно, уверен! Что происходит с этим ребенком?
– Не телефонный разговор… Вам всё объяснят… Кто еще в курсе нашего запроса?
– Учитель Гюстава.
– Слушайте меня очень внимательно, господин Россиньоль: никому ничего не рассказывайте и предупредите вашего коллегу. Это очень важно.
– А вы не могли бы?..
– Позже, – буркнула Роксана, вешая трубку.
Она набрала другой номер и попала на автоответчик. Черт, где ты, Мартен?
– Я всегда мечтал побывать в Норвегии, – доверительным тоном сообщил мужчина, три минуты назад подсевший за ее столик.
Кирстен кисло улыбнулась. Сорок лет, костюм-галстук, женат – на пальце обручальное кольцо. Он заговорил с ней, попросил разрешения «составить даме компанию» (вместе со своим пивом) и теперь бубнил, не закрывая рта:
– Фьорды, викинги, триатлон – все это просто…
Кирстен сдержалась – не спросила у зануды: «Вы действительно едите лягушек и заплесневевший сыр? А правда, что забастовка – ваш национальный вид спорта? Все французы страдают особой тупостью к языкам?» Вообще-то, внешность у типа необычная, но интересная. Можно убить двух зайцев: взять этого с собой в гостиницу и убедить «месье Миньона» отстать. Так-то оно так, но… Физическая привлекательность – еще не всё, даже на одну ночь… Кроме того, ее мысли заняты другим французом.
Она тяжело задумалась, и тут забрякал ее телефон. Собеседник бросил на него раздраженный взгляд. Ага, господин Король-клише-о-Норвегии не терпит конкуренции и пауз.
– Слушаю. Кирстен…
– Это Роксана, – произнесла капитан Варен на средненьком английском. – Ты не знаешь, где Мартен?.. Я нашла Гюстава!
– Что?
Луна, освещавшая остов здания, исчезла за тучами. Снова пошел снег. Белые хлопья порхали между обгоревшими стенами Института Варнье, собираясь в пухлое одеяло, летали по разоренным коридорам, как будто искали, где приземлиться. Изуродованные лестницы, обугленные оконные рамы, комнаты, открытые всем ветрам и похороненные под снегом… Ксавье не забыл топографию своих бывших владений и легко ориентировался в лабиринте.
– Думаю, я его видел, – неожиданно сказал он, когда они пробирались между двумя высокими стенами.
– Кого?
– Гиртмана. Кажется, однажды он попался мне на глаза.
Сервас резко остановился.
– Где?
– В Вене. Почти два года назад. В пятнадцатом году. На двадцать третьем Европейском конгрессе психиатров. Присутствовало больше тысячи делегатов от Европейской психиатрической ассоциации. В ней состоит около семидесяти тысяч человек.
Вена… У Серваса в кармане лежала фотография: Гюстав на фоне одного из знаменитейших пейзажей Австрии.
– Я не знал, что в Старом Свете столько психиатров, – сказал он, повысив голос, чтобы перекричать завывание ледяного ветра, бившего его по затылку.
– Безумие вездесуще, Мартен. Рискну утверждать, что оно правит миром. Согласен? Мы пытаемся быть рациональными, хотим понять – но понимать нечего: каждый день нашей жизни безумней предыдущего. Легко затеряться, когда тебя окружает толпа.
– Почему ты ничего не сказал мне?
– Я довольно долго считал, что все придумал. Но теперь… Я часто об этом думаю и все больше уверяюсь: это был Гиртман.
– Рассказывай.
Они пошли назад по собственным следам, перешагивая через кучи щебня и металлические балки. Снежинки таяли у них на плечах.
– Я присутствовал на одном из заседаний. Какой-то тип попросил разрешения сесть рядом. Он представился Хазановичем. Очень симпатичный, мы обменялись несколькими шутками на английском – докладчик оказался редкостным занудой. Хазанович предложил выпить кофе.
Ксавье замолчал, обошел груду обломков и продолжил:
– Он сказал, что работает психиатром в Сараево. Война в Боснии закончилась двадцать лет назад, но к нему все еще приходят пациенты с тяжелым посттравматическим синдромом. По его словам, у пятнадцати процентов жителей страны имелись симптомы этого заболевания, а в некоторых городах, переживших осаду, и все пятьдесят. В Сараево его ассоциация применяла метод групповой терапии.
– И ты думаешь, Хазанович и был Гиртманом? Как выглядел этот человек?
– Рост и возраст соответствовали. В остальном – неузнаваем. Цвет глаз, форма лица, носа, подсаженные волосы, даже голос… Всё другое. И еще – он носил очки.
Сервас остановился.
– Поправился? Похудел?
– Ни то ни другое. Вечером мы оказались на одном приеме. С ним была женщина, красавица, высший класс, а платье такое, что все оборачивались. Мы продолжили разговор на профессиональные темы, я упомянул, что директорствовал в Институте Варнье, и он проявил живейший интерес: ничего удивительного, институт стал легендой в сообществе.
Хазанович признался, что увидел мою фамилию в списках участников, решился познакомиться, но не стал напоминать трагический инцидент с пожаром – считал, что это может прозвучать неуместно…
«Легенда… Не только среди психиатров», – подумал Сервас, но комментировать не стал.
– Он задал массу вопросов. О методах и курсах лечения, «пансионерах», безопасности, о том, что случилось… Разговор естественным образом зашел о Гиртмане.
Голос Ксавье сделался совсем тонким. Луч его фонарика метался по стенам. Под ногами хрустела кирпичная крошка, низ брюк доктора стал белым от гипсовой пыли. Они приближались к выходу.
– В какой-то момент я вдруг понял, что он слишком осведомлен – и о прошлом, и о швейцарце. Он не только задавал вопросы, у него обо всем было свое устоявшееся мнение. Некоторые детали привлекли мое внимание, потому что я не помнил, чтобы пресса их упоминала.
– Какие именно?
– Например, он знал, что видел Гиртман из окна своей камеры в институте.
– Об этом могли писать…
– Где? Ладно, допустим, в местной газете. Но как информация дошла до боснийского психиатра?
– Всё?
– Нет. Он настойчиво возвращался к описанию высокой сосны, говорил о символике дерева в философском смысле: «Оно соединяет три уровня космоса: подземный, где растут корни, поверхность земли и небо». Упоминал библейские Древо жизни и Древо познания добра и зла, дерево, под которым на Будду снизошло просветление, и Древо Смерти из учения каббалы. Я бы назвал это зацикленностью на символах.
– Ну, и?..
– Гиртман однажды говорил со мной об этом теми же самыми словами…
Сервас замер, его пробрала дрожь – наверное, от холода.
– Ты уверен?
– Тогда я не сомневался. И был потрясен. Гиртман наслаждался моим смятением. А потом… сам знаешь, как это бывает, – пришли сомнения. Нужно было записывать, а я этого не сделал. Начал сомневаться в собственной памяти, спрашивал себя: ты ничего не домыслил постфактум, дружок?
– Нужно было поговорить со мной.
– И что это изменило бы?
Они покинули развалины и направились к машинам, которые почти исчезли под снегом.
– Что скажешь обо всем этом сегодня? – спросил Сервас.
Ксавье остановился. Обернулся.
– Думаю, я тогда видел Гиртмана.
Психиатр посмотрел сыщику в глаза.
– Ты проверял, существует ли доктор Хазанович, психиатр из Сараево?
– Существует.
– И как он выглядит?
– Понятия не имею. Так далеко мои разыскания не зашли. Я убедил себя, что все выдумал.
– А теперь переубедился?
– Да.
Внезапно ожил телефон Серваса. Оказалось, за то время, что не было сигнала, ему пришли несколько мейлов и два голосовых сообщения.
У него зачастил пульс.
Кирстен и Роксана.
25. Встреча
– Что ты делаешь?
Он поднял глаза. Марго стояла в дверях, опираясь плечом о косяк.
– Мне нужно уехать на несколько дней, – ответил он, укладывая в чемодан свитер. – По работе.
– Что тебе нужно?
Сервас посмотрел на побагровевшую от злости дочь. Марго всегда с полоборота впадала в ярость – по пустяковому поводу, из-за глупой мелочи, чего с ним самим никогда не случалось.
Он застыл над чемоданом.
– В чем дело?
– Ты уезжаешь?
– Всего на несколько дней.
Она покачала головой.
– Не могу поверить! Я тебя почти не вижу с тех пор, как приехала. Ты исчезаешь, появляешься дома ночью. Ты вернулся час назад, папа… И вот уже собираешь чемодан и объявляешь: «Вернусь через несколько дней!» Можешь объяснить, что я здесь делаю? Зачем я тебе? Сижу тут одна, как идиотка… Позволь напомнить – ты не так давно вышел из комы, и врачи велели тебе угомониться!
Сервас начинал злиться. Он ненавидел, когда его воспитывали. Хотя Марго права.
– Не волнуйся, – примирительным тоном попросил он, – я хорошо себя чувствую. Ты должна вернуться к нормальной жизни. Тебе здесь плохо; я же не слепой, вижу…
Он сразу пожалел о последней фразе. Она вцепится в эти слова, как щенок в тапочку. Марго любила вырвать предложение из контекста и вернуть собеседнику, как бумеранг. Ей бы заместителем прокурора работать. Или генеральным адвокатом.
– Что ты сказал?! – Голос девушки сорвался. – Ушам не верю!
Нет, он не прикусил язык, как следовало поступить, а попросил:
– Не надо квохтать надо мной, умоляю; со мной всё в порядке.
– Убирайся к черту!
Марго убежала. Сервас закрыл чемодан и вышел из комнаты.
– Марго!
Она сорвала с крючка бушлат, схватила «Айпод», врубила звук на максимум и бросила:
– Успокойся. Когда вернешься, меня тут не будет.