– Скажи спасибо, что я не могу тебя тронуть, Мартен, но ты не сумеешь защитить от меня дочь, так что лучше не лезь на рожон! Кстати, тебе не кажется, что Марго в последнее время выглядит усталой? Заметил, какие у нее круги под глазами?
– Ах ты, падаль!
Сервас готов был снова накинуться на швейцарца, но в этот момент – ирония судьбы! – его взгляд упал на табличку на стене рядом с раздвижной дверью:
Любое оскорбление персонала больницы при исполнении служебных обязанностей действием и/или словом будет преследоваться по закону. Статьи 222–7 и 433–33 Уголовного кодекса.
Слава богу, швейцарец не входит в число сотрудников…
Сервас молниеносным движением сорвал с пояса наручники, застегнул один браслет на запястье Гиртмана и рывком повернул его лицом к себе.
– Что ты творишь? Прекрати, не будь идиотом!
Не обращая внимания на угрозы, майор защелкнул второй браслет и потащил швейцарца к выходу.
– Остановись, Мартен, подумай о Гюставе! О времени, которого у нас нет…
Голос Гиртмана звучал спокойно и ровно, и Сервасу почудилось, что он идет по тончайшему льду.
Медсестра, сидевшая в тесном кабинете, увидела их и выскочила в коридор, но Мартен, не останавливаясь, махнул полицейским удостоверением и пошел дальше, подталкивая Гиртмана в плечо.
– Ты выглядишь потрясенным, мой бедный… друг, – насмешливым тоном произнес швейцарец. – Напоминаешь кота, которому прищемили хвост дверью. Сними эту дрянь. Я не тронул твою дочь. И не трону. Если сделаешь, что должен… В конечном счете всё – абсолютно всё – зависит от тебя.
– Заткнись.
Майор толкнул дверь, выходившую в холл, снова показал удостоверение, на сей раз – дежурному администратору, и вышел на улицу, уводя окровавленного, закованного в наручники Гиртмана, спустился по ступенькам, не почувствовав холода, и направился к машине.
– Тебя обвинят в убийстве Жансана, Мартен, и обелить тебя могу только я! – Гиртман не оставлял попыток образумить полицейского.
– Именно так, поэтому я предпочитаю, чтобы ты пока посидел в тюрьме.
– А Гюстав?
– Это моя проблема.
– Неужели? И как же ты отдашь ему часть печени, если сам попадешь в кутузку?
Швейцарец стоял, сложив руки на животе, и в упор смотрел на Серваса.
– Ладно, но действовать будем на моих условиях.
– Каких именно?
– Ты сядешь, я останусь на свободе и буду следовать твоим инструкциям. Поеду в клинику. Отдам столько печени, сколько потребуется. Мы спасем Гюстава. Но все это время ты будешь ночевать в камере.
Гиртман издал странный звук – нечто среднее между смехом и рычанием.
– Почувствовал себя хозяином положения? Зря. У тебя нет выбора, Мартен: ты больше не управляешь своей жизнью… если, конечно, хочешь спасти сына. И дочь… Подумай, что могут сделать с ней Лабарты… Или другие мои… помощники… Почему ты вдруг так побледнел, а, Мартен?
Ветер уносил прочь слова Гиртмана, он сильно щурился, но Сервас видел металлический блеск его зрачков и не сомневался, что это не пустая угроза.
Он ударил швейцарца в печень – так сильно, как только мог, тот закричал от боли и ярости, упал на колени и проскрежетал:
– Ты мне заплатишь. Рано или поздно. Но не сейчас.
Сервас расстегнул наручники.
Он вернулся в отель в четыре утра. Кирстен не спала. Сидела спиной к двери за маленьким столом, глядя на экран компьютера.
– Где ты был?
Сервас не ответил, и она резко обернулась.
– Что стряслось? Ты будто постарел на десять лет.
39. Марго
– И ты не счел нужным поставить меня в известность?
Кирстен разозлилась. Судя по синякам под глазами, она плохо спала и теперь нервничала сильнее обычного.
– Вы провели пять часов в той чертовой больнице, и ты не нашел минуты, чтобы мне позвонить?!
– Ты спала…
– Да пошел ты!
Сервас понял, что лучше ее не злить, и промолчал.
– Где он теперь?
– Не знаю…
– Как это?
– А вот так – не знаю.
– Ты… Ты позволил ему уйти?
– Ты плохо слушала? Гюстав, возможно, мой сын, и он в смертельной опасности…
– И что?
– Гиртман все предусмотрел. Нашел клинику за границей, хирурга…
– Прекрати, Мартен! Если донор – ты, ребенка можно прекрасно прооперировать и здесь! Не стоит…
– Нет! – отрезал он.
Кирстен посмотрела ему в глаза.
– Почему?
– У меня есть на то причины.
– Какие, упрямая ты скотина?
– Он угрожал Марго.
– Попроси усилить охрану.
– Тебе не хуже меня известно, что обеспечить человеку стопроцентную безопасность невозможно, – ответил Сервас, вспоминая слова Гиртмана о дочери. – Даже имея лучшее в мире оборудование. И уж тем более силами двух-трех не обученных этому делу инспекторов. И потом, кто знает, сколько времени потребуется на улаживание дел с операцией Гюстава… Он болен. Времени не осталось. Оперировать нужно сейчас, а не через полгода…
Тон сыщика был категоричен, и Кирстен обреченно кивнула.
– Значит, ты отпускаешь преступника и собираешься следовать его указаниям?
– Пока да, у меня нет выбора.
– Выбор есть всегда, – упрямо возразила Кирстен. – Когда вы должны встретиться?
– Он сказал, что свяжется со мной сам.
Кирстен в очередной раз кивнула, метнув в Серваса недобрый взгляд исподлобья.
– Я должен идти.
– Куда? – изумилась норвежка.
– Повидаться с дочерью.
Он сел в машину, включил печку на максимум и настроил радио на новостную станцию. Самопровозглашенный эксперт – один из тех, кто не сумел предсказать избрание Дональда Трампа, – объяснял, как такое случилось и почему то же самое может произойти здесь, хотя много месяцев он и его коллеги по цеху утверждали прямо противоположное.
Было еще темно, когда Сервас въехал в Тулузу, оставил автомобиль на стоянке рынка Виктора Гюго, спустился на улицу, махнул рукой полицейскому, сидевшему в машине у его подъезда, подумав: «Интересно, давно он тут?» Было 06:12 утра.
– Как насчет кофе? – спросил он офицера, дежурившего перед квартирой, бесшумно открыл дверь, чтобы не разбудить дочь, и вдруг услышал, что в кухне кто-то есть.
– Марго?
Девушка выглянула в коридор.
– Папа? Что ты здесь делаешь?
– Добрый вечер, мадемуазель, – поздоровался из-за спины Серваса агент.
– Здравствуйте, – ответила девушка. – Выпьете кофе?
– А ты уже встала? Совсем? – как дурак поинтересовался майор, вглядываясь в усталое лицо дочери.
Она молча посмотрела на отца и вернулась к плите. «Что-то и вправду не так», – подумал он, глядя на ее хрупкую фигурку в стареньком халате.
Сервас не спал всю ночь и, как всегда в подобной ситуации, был вялым, а все, что творилось вокруг, казалась ему нереальным. Он словно заблудился между сном и явью, разделил участь «ранних пташек», обреченных каждый день подниматься ни свет ни заря, в том числе несчастных мигрантов, убирающих кабинеты и сметающих пыль с кресел, чтобы служащие могли поместить в них свои бесценные задницы.
– Пойду снова лягу, – сообщила Марго, с трудом подавив зевок. Она поцеловала отца и поплелась к себе.
Мартен смотрел ей вслед, отмечая произошедшие в дочери перемены. Ей не по себе, да и праздность не идет на пользу: вернувшись в Тулузу, она поправилась, даже лицо округлилось. Неужели Гиртман знает больше, чем сказал?
Гюстав останется в больнице до конца дня, потом вернется домой. То есть к Лабартам… От этой мысли на душе стало совсем погано.
Сервас проголодался, но пиццы в морозилке не обнаружил; исчезли и все упаковки готовых блюд для микроволновки. Он даже зашипел, поняв, что гамбургеры тоже «аннигилировались», уступив место овощам и фруктам в промышленных количествах. Экологически чистым, само собой разумеется. Мартен принял душ, потом заглянул к дочери. Марго спала, но все равно выглядела утомленной.
– Твой сын, – изумленно-недоверчивым тоном повторил Венсан Эсперандье и заглянул на дно чашки, как будто собирался прочесть послание, написанное кофейной гущей. – Дикая история, Мартен. Твой сын…
– Возможно, – подтвердил Сервас и подтолкнул к заместителю два пакетика с уликами: белокурой прядью и одним волоском. – Блеф не исключается, поэтому результат нужен максимально быстро. Оба результата…
Эсперандье схватил один из пакетиков.
– Почему? Я не понимаю.
– Сейчас объясню.
День был холодный; они ушли с террасы внутрь и сели у окна, глядя на редких прохожих на площади Капитолия [111].
– Может, стоило рассказать мне?
Сервас молча посмотрел на своего зама. Эсперандье гребло к сорока, но время не имело над ним власти, это был все тот же Венсан с кукольно-юношеским лицом, который десять лет назад впервые перешагнул порог отдела.
Лейтенант, истинный гик с жеманными манерами, долго был объектом грубых шуток и гомофобных издевок, пока Сервас не положил этому конец. Они стали лучшими друзьями. Эсперандье стал единственным по-настоящему близким Мартену человеком – не только на службе, но и в жизни. Майор даже принял на себя почетную обязанность крестного его ребенка.
– Прости меня.
– Поверить не могу! Сколько мы знакомы?
– Странный вопрос…
– Вовсе нет. Ты больше ничего не рассказываешь ни мне, ни Самире.
– Не уверен, что понимаю, куда ты клонишь, Венсан.
– После комы ты изменился.
Сервас ощетинился.
– Глупости! Нужны доказательства? О… сыне ты узнал первым.
– И слава богу. Не знаю, что сказать… Ты видел Гиртмана… Ты с ним встретился, находился в одной комнате и отпустил… Это безумие, Мартен!
– А что бы ты сделал на моем месте? Думаешь, я отказался от намерения арестовать его? Но мальчик в смертельной опасности… И он, вероятно, мой сын…
– Нет никакой возможности лечить его здесь?