«Но где же Гиртман? – спросил он себя. – В операционной, конечно. Следит. Стережет, как ястреб». По информации их осведомителя, швейцарец больше жизни дорожит ребенком.
Все правильно, но почему ему так тревожно? Иржи любил держать дело под контролем, но не хотел все время оглядываться; хуже того – ему стало казаться, что швейцарец знает, что они рядом, и играет с ними в прятки. В кошки-мышки, и кот – он!
Нужно успокоиться, у них на руках все козыри. А у него к тому же есть джокер – любимый нож, которым он перережет горло Гиртману. Покажет этой сволочи, кто из них двоих лучший.
Цехетмайер закашлялся. Значит, сейчас что-нибудь скажет… Чех рассеяно прислушался.
– Можно переводить остаток денег «К», – сообщил старик. – Он выполнил свою часть договора.
В Бергене Каспер Стрэнд прошел мимо освещенных фасадов комплекса ресторанов и баров «Захариасбригген», стоящего в самом центре порта. Он спустился пешком с холма с фуникулером, свернул за сто метров до Рыбного рынка, пересек широкую эспланаду и направился к маленькому пабу на другой стороне площади Торгет. Это было последнее работающее заведение – в Бергене все закрывается рано.
Накрапывал мелкий дождичек – морось, много дней не оставлявшая в покое город и холмы вокруг него. Совсем как чувство вины, мучившее Каспера с того дня, когда он согласился продавать информацию, которую получал от Кирстен Нигаард.
Тщетно инспектор убеждал себя, что выбора не было: он чувствовал себя куском дерьма, продавшим душу за несколько десятков тысяч крон.
Каспер вошел. В пабе сидели только бергенцы. Стойка находилась слева от входа, столики теснились справа, в глубине крошечного зала. Посетители выглядели болезненными и возбужденными, почти все дамы имели усталый вид и щеголяли слишком ярким макияжем. Мужчин было втрое больше, чем женщин.
Его «контакт» сидел за угловым столиком, в стороне от завсегдатаев.
– Привет, – поздоровался Каспер.
– Привет, – ответил журналист.
Папарацци был молод – ему едва исполнилось тридцать лет, – рыж и напоминал то ли ласку, то ли лиса. Очень светлые голубые глаза чуть навыкате внимательно смотрели на собеседника, а с улыбкой он не расставался никогда. «Интересно, он и после смерти будет скалиться?» – подумал полицейский.
– Ты уверен, что Гиртман появился? – с ходу спросил журналист.
– Да, – соврал Каспер. Он ни в чем не был уверен, но голос Кирстен, ее слова и умолчания убеждали его, что швейцарец действительно нарисовался.
– Вот черт, это будет бомба! – ликовал рыжий. – Говоришь, он воспитывал этого мальчишку, Гюстава, как собственного сына?
– Именно так.
– А где они?
– Ну… Во Франции. На юго-западе…
– Ребенок, Гиртман и твоя коллега, которая их преследует, да?
Парень делал заметки.
– Да.
– Круто! Серийный убийца спасает ребенка от смерти. Наша легавая его выслеживает. Дольше ждать нельзя, материал пойдет в завтрашний номер.
– В завтрашний?
– Да. Мы опубликуем все досье по теме.
Каспер судорожно проглотил слюну.
– А мои деньги?
Журналист незаметно огляделся, достал из кармана пальто конверт и протянул его полицейскому.
– Под расчет. Двадцать пять тысяч крон.
Каспер смотрел на шмыгающего носом молодого писаку, который не считал нужным скрывать презрение к «продажному легавому». На миг ему захотелось оттолкнуть конверт с гонораром, выкупить свою честь. «Вранье, – подумал он. – Кого ты хочешь обмануть? Себя? Достоинство все равно не вернешь…»
Каспер взглянул на конверт. Цена предательства. Плата за то, что отрекся от профессиональной этики и мужской чести. За то, что систематически передавал журналисту все, что рассказывала ему по телефону Кирстен Нигаард.
Он убрал конверт в карман промокшей куртки, встал и, не простившись, шагнул в дождь.
А в Тулузе мучился бессонницей Стелен. И виной тому был не только худший за всю его профессиональную карьеру день. Незадолго до тог, как он вернулся домой, усталый и пришибленный, случилось кое-что еще.
В пять утра комиссар спустился на кухню своего дома в Бальма, чтобы выпить стакан воды, и вспомнил разговор, состоявшийся у него незадолго до 19:00.
– На проводе норвежская полиция, – сообщила его помощница, и он подумал, что таким тоном разговаривала мать, когда бывала недовольна. – Мой рабочий день закончился. До завтра.
На самом деле подразумевался совсем другой текст: «Уже поздно, а я еще здесь; я жертвую семейной жизнью, чтобы всегда быть в вашем распоряжении; надеюсь, вы это понимаете».
Стелен поблагодарил женщину и взял трубку. Звонили не из Крипо. На проводе был норвежский коллега Рембо.
– Вам что-нибудь говорит имя Кирстен Нигаард? – спросил он.
– Конечно, – ответил Стелен.
– Мы со вчерашнего дня пытаемся с ней связаться. Вы знаете, где она находится?
– Нет.
– Очень жаль. Она должна как можно скорее вернуться в Норвегию.
– Могу я узнать зачем?
Его собеседник ответил не сразу.
– Ее подозревают… в нападении на пассажирку в поезде…
– Что?
– Нигаард обвинила некая Хельга Гуннеруд, севшая в вагон на линии Осло – Берген.
– В чем конкретно она ее обвинила?
– В жестоком избиении. Жертву пришлось доставить в больницу, и она не сразу решилась подать жалобу, боясь мести женщины, работающей в полиции. Хельга объяснила, что они с Кирстен Нигаард познакомились и сначала мило общались, но в какой-то момент та вдруг стала агрессивной. Хельга тоже пришла в ярость – она признает, что «довольно легко заводится», – и они начали ругаться, после чего Кирстен Нигаард стала избивать ее, нанося удар за ударом…
Стелен не верил своим ушам. Красавица-норвежка, такая холодная и недоступная, – до полусмерти поколотила другую женщину… Абсурд, да и только.
– Вы уверены, что… пострадавшая не сочиняет? – спросил он норвежца и угадал его раздражение.
– Мы провели расследование и получили веские доказательства преступления Кирстен Нигаард, о чем я очень сожалею, уж вы мне поверьте. Неприятная история… Более чем неприятная. Очень скоро о ней напишут все газеты – Хельга ужасно болтлива. Репутацию нашей полиции это не улучшит. Вам вправду неизвестно, где сейчас Нигаард? Она очень нам нужна.
Стелену пришлось признаться, что он ничего не знает, что Кирстен исчезла, растворилась в пейзаже, а у тулузской полиции в настоящий момент много своих проблем и мелких заморочек.
– Судя по всему, мир сошел с ума, – подвел итог разговора норвежец, и они распрощались.
«Да, – сказал себе Стелен, допивая на кухне воду. – Мартен в бегах, его подозревают в убийстве, а норвежская сыщица, очевидно, страдает некоей формой психопатии… Воистину поверишь, что мир сошел с ума».
Эсперандье пересек австрийскую границу на два часа раньше предусмотренного времени. Он ехал быстро. Наплевав на все радары и патрули, пулей проскочил и Швейцарию, и Германию, а теперь мчался через Зальцкаммергут в направлении Халльштатта. Снова пошел снег, но дороги пока не замело. Фары машины пронзали ночь, как глаза одинокого волка: в этот час обитатели города отправлялись на работу, а грузовые доставщики начинали развоз товаров. Нервы лейтенанта были на пределе. Он не знал, что его ждет. Придется уговаривать Мартена вернуться и сдаться, это единственное разумное решение. Они прошли весь путь до конца. Вот только услышит ли его шеф? Эсперандье мучило предчувствие – он боялся опоздать, приехать слишком поздно. Вот только для чего?
44. Приманка
Все пошло не так с самого начала. Когда Иржи тронулся с места, с неба посыпались пушистые влажные хлопья снега. Он бросил «Ниву» и отправился в тревожный рассвет. Над клиникой кружила армада грозовых туч.
Небо категорически не желало проясняться, хотя на часах было десять минут девятого. Санитары привезли в палату легавого и ребенка: Иржи успел заметить, как они перегружали мужчину с каталки на кровать.
Чех перелез через стенку, осторожно спустился по обледенелому склону между дорогой и парковкой, проскользнул между машинами ко входу. Деревья под ледяным ветром махали ветками, как регулировщик на перекрестке.
Иржи стремительно преодолел ступени крыльца и вошел в здание. Он побывал здесь уже дважды и прекрасно знал расположение всех помещений. В первый раз пришел с букетом цветов, как посетитель, во второй – с пустыми руками: как и в большинстве больниц, гражданские для персонала оставались невидимками, до тех пор пока не проникали в запретные для них зоны – например, в операционные блоки.
Иржи обогнул стойку и толкнул створки двери с деловым видом человека, точно знающего, куда и зачем он идет. Повернул направо. Сунул руку в карман. Там лежало оружие. Мелкий калибр; небольшой, но вполне достаточных габаритов. Повернул налево: еще один коридор.
Иржи остановился. Кто-то сидел на стуле. Перед дверью. Женщина. В полицейской форме…
Проклятье!
Этого он не предусмотрел.
Убийца развернулся, надеясь, что она не успела его заметить, вжался в стену и задумался. Он хорошо играл в шахматы и умел просчитывать ходы. Сидя в «Ниве» и глядя в бинокль на окна, перебирал возможности и удары – свои и противника.
Иржи вышел на техническую лестницу, поднялся на второй этаж. В этот час медсестры развозили по палатам лекарства, во всех углах стояли тележки. Нужно было действовать очень быстро.
Он устремился вперед по коридору, считая двери.
Эта…
Закрытая дверь. Иржи прислушался, осторожно нажал на ручку, вошел, узнал женщину с лицом в бинтах, которую заметил в бинокль, шагнул к кровати, увидел в ее глазах удивление, выхватил из-под головы подушку, положил на лицо и надавил. Она застонала, ноги под одеялом задергались, как стрелки сейсмографа.
Убийца ждал – и ослабил давление, лишь когда она затихла.
Время поджимало.
Он подставил спинку стула под ручку двери, перенес легкое, как перышко, мертвое тело под окно и открыл его, впустив ветер со снегом; холод улицы и тепло помещения смешались, как воды моря и реки в ее устье.