— Разумеется! — обрадовался Абрам Григорьевич. — Вам только надо, молодой человек, внести две тысячи рублей, и вы будете иметь полный комплект сержантского обмундирования.
— Нет, — вынужден был отказаться я от военной карьеры. — К сожалению, у меня нет таких денег.
— Зачем вы говорите так, молодой человек! — закричал Абрам Григорьевич. — Вы вначале пощупайте материю! Пощупайте и вы увидите сами, что я отдаю вам эти вещи за полцены…
Через полчаса, когда я сидел у себя в комнате, погруженный в размышления — неужели командиром решено назначить Ш-С.? — Абрам Григорьевич снова постучал ко мне и сказал, что ради нашей дружбы он готов отдать комплект сержантской одежды за тысячу. Он сморщился, как будто его ударили, когда я снова был вынужден отказаться.
Опять видел Векшина.
Под наблюдением черно-петухового казака Гриши и Поляковой Векшин мыл пол в коридоре.
Коридор у нас длинный, и Векшин с тряпкой и ведром, стоя на коленях, медленно передвигался вперед, а Полякова курила какую-то черную сигаретку и, слушая черно-петухового Гришу, внимательно следила, чтобы Векшин мыл пол аккуратно.
— Вернись назад! — сказала она. — У тебя здесь не вытерто.
— Да мыл я там… — обернувшись, угрюмо сказал Векшин.
— А я говорю, что сухо! — сказала Полякова и притопнула высоким сапогом, плотно облегавшим ее красивую ногу.
— Мыл я там! — упрямо повторил Векшин.
Полякова посмотрела на черно-петухового казака своими зелеными глазами, и тот расплылся в улыбке, а потом нахмурился.
— А ну, вертайся назад! — сказал он, переложив из руки в руку плеть. — Не слышишь, что дама говорит?
Векшин повернулся и, не вставая с коленей, переполз к тому месту, на которое носком сапога указывала Полякова.
Ползая возле ее ног, тщательно протер тряпкой пол.
— Теперь чисто? — спросил он, поднимая голову.
— Теперь ничего, — сверху улыбнулась ему Полякова. — Чего ты спорил, не понимаю. Когда ты стараешься, Векшин, у тебя хорошо получается. Тебе надо было сразу с тряпкой подружиться, а ты в депутаты пошел.
Черно-петуховый казак захохотал, а Полякова, стряхнув пепел на пол, покачивая бедрами, направилась в свою комнату.
Стоя на коленях с тряпкой в руках, Векшин как-то странно смотрел ей вслед.
— Пепел-то подбери! — сказал ему казак. — Ты чего? Не знаешь, что порядок должен быть? А ну работать…
И как-то очень ловко, будто играючи, он вытянул Векшина плетью по спине.
Рудольф дернулся весь, но не вскрикнул, быстро-быстро начал тереть тряпкой пол.
На меня эта сцена произвела двойственное впечатление.
С одной стороны, я не знаю, не является ли нарушением прав человека подобное обращение с заключенным, а с другой — радостно, что Векшина привлекают к общественно-полезному труду.
Во-первых, время заключения пройдет для него быстрее, а во-вторых, Векшин, безусловно, физически окрепнет в результате, и к вылету будет находиться в хорошем состоянии (физически).
И все-таки меня очень беспокоит Векшин. Он вообще в последнее время стал каким-то молчаливым и даже отчасти запуганным.
Не понимаю, почему он сердится на меня? Ведь я же не требую, чтобы он вернул мне долг.
Смотрел сегодня с Екатериной Тихоновной Федорчуковой телевизор, выпуск «600 секунд».
Снова видел жену Собчака, госпожу Нарусову.
Невзоров, наверное, влюбился в нее и показывает ее теперь в каждом выпуске. Только называет почему-то дамой в тюрбане.
Вообще-то все это очень странно. Ш-С. говорил, что Собчак тоже оборотень.
Собирался поехать к Ш-С., но события, разворачивающиеся у нас в квартире, не позволили мне осуществить поездку.
Поразительная новость…
Оказывается, сегодня ночью майор Лупилин пытался совершить переворот.
Для этого он вступил в преступный сговор с заключенным Векшиным и открыл дверь его камеры, а главное, невзирая на строжайшее запрещение Комитета, выпустил Рудольфа из квартиры.
Побег не удался только благодаря мудрой предусмотрительности полковника — сегодня его повысили в воинском звании! — Федорчукова. Оказывается, казаки уже давно отбирают у Векшина одежду после завершения им общественно-полезных работ. Голый Векшин, выбежав на лестничную площадку, принялся звонить во все квартиры, выкрикивая, что он — депутат, и требуя предоставить ему политическое убежище.
Шум разбудил казака Гришу, дежурившего по квартире, тот доложил полковнику Федорчукову об инциденте, и Федорчуков затолкал Векшина обратно в чулан.
Соседям он объяснил, что это его племянник, бежавший из Кишинева и повредившийся в уме… Он считает себя иногда депутатом, а иногда президентом.
Соседи, сочувствуя Петру Созонтовичу, повздыхали и отправились спать, а Федорчуков принялся за расследование. Недолго пробыв в чулане наедине с Векшиным, он выяснил, кто помогал ему нарушить режим. Этим человеком оказался майор Лупилин.
Не могу понять, что толкнуло Абрама Григорьевича на такой опрометчивый шаг.
Уже третий день не вижу Абрама Григорьевича.
Что с ним?
Спрашивал у Поляковой, но она только пожала плечами и сказала, что еще не хватало ей разными старыми козлами интересоваться.
Что ж…
Как говорили французы: а manger, a boire et a etre libre.
Это девиз зеленоглазой Поляковой.
А я нарисовал плакат «Свободу майору Лупилину!» и повесил у себя в комнате. На душе стало как-то спокойнее.
Разговаривал с казаками.
Черно-петуховый Гриша раньше ремонтировал телевизоры, потом работал в артели, которая грабила троллейбусы на улицах.
Казак Витя тоже вспоминал о своем прошлом, рассказывал, как тяжело ему было работать в райкоме КПСС. Однажды ему поручили отвезти на митинг «Демократической России» целую упаковку партбилетов, чтобы демонстранты могли разорвать их, но он по ошибке отвез билеты на другой митинг и там его сильно побили, а, кроме того, начальство в райкоме объявило ему выговор.
— Не поверите-с, — всхлипывая, рассказывал Витя. — Последний год каждый день в синяках-с ходил.
— Эт-та точно! — сказал казак Гриша. — Помордовали они нас, казаков.
Так они говорили, а я смотрел, как они закусывают водку маринованными грибочками, и думал, что вот уж действительно, когда два казака сойдутся вместе, ни о чем кроме казачества и не говорят они.
У меня же к казакам был свой разговор: нужно было принести кое-какое оборудование, необходимое для полета на Юпитер.
— Не знаю… — сказал казак Витя, когда я поделился своей заботой. — Сейчас очень сложно с полетами. Вся страна к чертовой матери летит. Нужно разрешение получить у полковника.
— Или бутылку ставь! — захохотал черно-петуховый Гриша. — А то мы на погром собираемся идти.
Подумав, я принес им бутылку шотландского виски, а сам отправился предупредить Федорчукова о готовящемся погроме, хотя после ареста майора Лупилина и избегаю встречаться с ним.
Федорчукова, к сожалению, я не застал.
Екатерина Тихоновна сказала, что он еще вчера ушел с Поляковой по квартирным делам.
Смотрели с Екатериной Тихоновной телевизор.
Очень тревожные сообщения. Говорили, что Егору Тимуровичу Гайдару ничего не дали в Международном валютном фонде и теперь все реформы провалятся, а это очень плохо.
Екатерина Тихоновна зевнула и начала стелить постель, а я ушел омраченный.
Видел, как моют коридор.
Мыли его под присмотром черно-петухового Гриши майор Лупилин и депутат Векшин.
Улучив момент, когда казак отвернулся, я сообщил Абраму Григорьевичу о хороших и дурных вестях.
Прежде всего — о готовящихся погромах и происках Международного валютного фонда, а потом перешел к хорошим вестям: рассказал о возмущении, вызванном арестом Лупилина, о том, что множатся акции протеста против его незаконного задержания.
— Ах, молодой человек, молодой человек, — сказал мне в ответ майор Лупилин, нервно теребя тряпку, с которой стекала на пол грязная вода. — Мы ведь с вами интеллигентные люди, а что теперь делать нам, если власть в квартире захватили эти красно-коричневые?
Я кивал ему, а сам думал, как сказать Абраму Григорьевичу, что я тоже краснокоричневый.
Так и не смог…
Почему-то мне очень жаль Лупилина, которого черно-петуховый Гриша хлещет своей плетью еще чаще, чем депутата Векшина.
О Рудольфе я сейчас почти и не думаю. Что думать о нем, если скоро я заберу его на Юпитер.
Я забрал бы и Абрама Григорьевича, забрал бы десятки, сотни, тысячи, миллионы таких же несправедливо обиженных и угнетенных, но что я могу поделать — в экипаже всего четыре места и персональный состав давно уже утвержден в высоких инстанциях.
Сегодня полковник Федорчуков начал кричать на меня, когда я назвал его племянника депутатом Векшиным.
— Сколько раз говорить можно, что это мой племянник Степа! — закричал он. — Понял?!
Я кивнул.
— Повтори!
— Депутат Векшин — ваш племянник, — сказал я. — Зовут Степой.
И тогда Федорчуков ударил меня кулаком по лицу, и я понял, что член экипажа, улетающего на Юпитер, действительно, его племянник Степа.
Просто он очень похож на депутата Векшина.
Не понятно только, зачем из-за этого бить меня по лицу.
Все!
Больше не могу сносить, как попираются в нашей квартире права человека.
Слышал сегодня, как в коридоре казак Витя-райкомовец наказывал майора Лупилина. Наверное, майору было очень больно, потому что он громко кричал.
Когда крики стихли, я выглянул в коридор и увидел, что племянник полковника Стёпа Федорчуков старательно вытирает тряпкой кровь с пола, со стен.
О, Господи!
Что здесь происходило?!
Что стало с майором?!!
Меня это чрезвычайно огорчило и возмутило.
Взял бутылку шотландского виски из посылки инопланетян и поехал на прием к Лукову.
Однако на прием я не попал. Как мне сказала секретарша Лукова, его вызвали в Вашингтон.
Кому теперь рассказать о попрании прав человека?
Вернувшись домой, взял плакат «Свободу майору Лупилину!» и долго носил его по своей комнате, пока немного не успокоился.