Ездил сегодня к Ш-С.
Ехал в автобусе без билета. Обстановка в автобусе была напряженная, все почему-то ругались.
— Ты чего толкаешься, а? — напустилась на гражданина в каракулевой шапке женщина с сумкой. — Ты думаешь, если ты мафия, то и толкаться имеешь право?
— С чего ты взяла, мать, что я — мафия? — удивился мужчина. — Я — наш, я на заводе работаю.
— У наших таких толстых морд не бывает! — усомнилась женщина. — Без мафии теперь не больно ряшку отъешь. Вон только у Гайдара да Ельцина и остались ряхи, а остальные тощие ходят.
Поскольку я ехал без билета, то отодвинулся от этой красно-коричневой экстремистки. Ведь если начнут разбираться, живо выявят, что я тоже краснокоричневый, и к тому же без билета.
Ш-С. дома не застал и пошел — уже пешком — в редакцию, чтобы хоть там рассказать о нарушении прав человека.
Но и в редакции все изменилось.
В кабинете редактора — офис брокерской фирмы, и Таня теперь работает секретарем не в редакции, а в этой фирме.
— А где редакция-то? — спросил я у нее.
Таня объяснила, что временно редакция закрыта. Все помещения сданы под офисы, а сотрудники временно работают дилерами — продают пиво, водку и мороженое.
— А как № 12? — спросил я.
Таня ответила, что № 12 находится в производстве и в этом номере — она сама их вставила — публикуются и мои стихи.
Я ее поблагодарил и поехал домой, хотя и обрадованный, но встревоженный.
В городе очень неспокойно.
Лучше уж сидеть в квартире.
Слава Богу, майор Лупилин оправился.
Я сам видел, как он работал сегодня на кухне под надзором Екатерины Тихоновны.
Казак Витя говорит, что майор попал в профилакторий.
Он имеет в виду, что на кухне, во-первых, можно что-нибудь съесть из объедков, а во-вторых, Екатерина Тихоновна если и бьет Лупилина, то только по щекам, и не плеткой, а рукой или тряпкой. А это — я знаю — все-таки не так больно, как плеть.
Майор очень доволен, а я радуюсь за него.
Жизнь в нашей квартире теперь чрезвычайно насыщенная.
Очень много незнакомых людей.
Много иностранцев.
Есть и из Эстонии, есть и из Азербайджана, из Грузии, из Армении.
У «приватизаторов» — так называют в нашей квартире окончательно выздоровевшего майора Лупилина и племянника Стёпу — работы прибавилось.
То и дело они таскают тяжелые ящики с фруктами, листы меди. Еще разливают по бутылкам с водочными этикетками спирт, который привез полковник Федорчуков. Также на них лежит уборка «номеров», в которых останавливаются приезжие, и еще — каждые полчаса — они моют отхожее место.
Кроме того, они несут наряды на кухне.
Не представляю, как полковник Федорчуков и Полякова справляются с организационной работой?
Им помогают казаки и жена Петра Созонтовича Екатерина Тихоновна, которая с утра до вечера готовит на кухне еду, — кстати, меня это радует, потому что я уже забыл, когда последний раз был голоден! — но и Петру Созонтовичу с Поляковой остается очень много работы.
Им нужно следить, чтобы «приватизаторы» не манкировали своими обязанностями, присматривать, чтобы казаки не очень быстро напивались.
Нужно также собирать деньги с жильцов и еще самим ходить закупать продукты. К этой работе, между прочим, они привлекают и меня, но обычно я только ношу сумки, а главное делают они.
Они очень устают. Сегодня, например, они перепутали комнаты и устроились у меня.
Когда я вошел к себе, то застал Полякову в объятиях полковника. Увидев меня, Полякова смутилась и крикнула, чтобы я стучал, когда захожу к себе.
Но полковник Федорчуков ругать меня не стал.
— Ты иди пока, Федя, погуляй! — сказал он. — Посмотри телевизор, там сегодня интересная передача.
Интересно, что имел в виду полковник — ведь был уже второй час ночи и его супруга Екатерина Тихоновна давно легла спать.
Часа полтора я сидел на кухне, размышляя над этим.
Потом на кухню вышел полковник и сказал, чтобы я много-то не болтал. Я подумал, что Петр Созонтович имеет в виду плакат «Свободу майору Лупилину!», что стоит у меня в комнате, и начал объяснять свое отношение к вопросу о правах человека, но оказалось, что полковник говорит о Екатерине Тихоновне.
Признаться, эта логика оказалась недоступной для моего понимания, и я долго думал: при чем тут Екатерина Тихоновна?
Но вообще-то Петр Созонтович понравился мне.
Он опять расспрашивал о подготовке полета на Юпитер. Я сообщил, что уже определился четвертый участник полета: Ш-С.
— К сожалению, — признался я, — существуют некоторые материальные затруднения. Все оборудование сейчас сильно вздорожало.
— Материальные трудности не должны волновать вас… — сказал Петр Созонтович и, вытащив из кармана пачку денег, отсчитал мне триста рублей. — Бери! На науку нам денег не жалко! А если надо будет ещё — дам!
Потом — я в это время вспоминал слова депутата Векшина, сказанные им Ш-С., о том, что не нужно бояться капитализма, — Федорчуков спросил, нельзя ли заменить в экипаже Полякову майором Лупилиным?
Я ответил, что и сам очень переживаю за судьбу Абрама Григорьевича, но — увы! — ничего не могу поделать. Список экипажа утвержден на галактическом совете.
— Слава Богу, — сказал я, — что последнее время Абрама Григорьевича наказывает только Екатерина Тихоновна. Все-таки ее пощечины не так разрушительно действуют на его организм, как нагайка казака Вити.
— Ну и хрен с ним! — сказал полковник. — Нельзя, так нельзя. Летите, как запланировано. Здесь тоже кому-то надо работать.
Он попил со мной остывшего кипятка и ушел спать.
Вернулся из командировки — он где-то пропадал две недели — Давид Эдуардович Выжигайло-Никитин.
Казаки обрадовались, увидев его.
Оказывается, Особый комитет уже давно выдал им разрешение на погром, и казаки ждали только возвращения Давида Эдуардовича.
Погром происходил мирно и деловито.
Племянник Стёпа и заключенный Лупилин сноровисто таскали ящики с шотландским виски в Приватизационный комитет и «станицу». Казаки стояли рядом с Давидом Эдуардовичем и Петром Созонтовичем и мирно беседовали.
Успокоившись, я отправился к себе, и только там, в своей комнате, обратил внимание на странные звуки, доносившиеся из моего шкафа. Подумав, что это прилетели инопланетяне или пришел Н. Ф. Федоров, я отправился туда, через шкаф, и что же вы думаете — кого я увидел в секретной комнате?
Какой кошмар! Да-да! Настоящий кошмар!
В моей тайной комнате хозяйничали племянник Стёпа и заключенный Лупилин!
В первую минуту я страшно возмутился — ведь был назначен погром Давида Эдуардовича Выжигайло-Никитина, а эти бездельники-антисемиты громили ту посылку, что братья по разуму выделили мне в качестве гуманитарной помощи, но потом я успокоился. В конце концов, все равно с этой посылкой я бы не управился за время, оставшееся до отлета, а так спас от погрома нашего еврея-спонсора.
Жалко только, что сам Давид Эдуардович не понимает этого.
Он даже не сказал мне спасибо, хотя мы уже увиделись, когда он разговаривал по телефону.
— Отец! — кричал он. — Зачем вы эту войну устроили? Ты же знаешь, я пять самолетов арендовал, а вы — я по телевизору видел — опять пиф-паф делаете. Ты знаешь, отец, сколько это нам будет стоить?
— Не беспокойся, дарагой! — услышал я в ответ, хотя и приглушенный трубкой, но все-таки достаточно громкий, так хорошо знакомый мне по телепередачам голос. — Когда абрыкос поспеет, мы уже закончим все. Ты только гранатометы пришли.
— Ты деньги приготовил, отец?!
— А как же, дарагой, разве я обманывал тебя? Занимайся спокойно своим делом и не смотри этот ящик.
Я специально задержался возле телефона, чтобы Давид Эдуардович мог поблагодарить меня за спасение от погрома. Однако, закончив разговор с Шеварднадзе, Выжигайло-Никитин повесил трубку и, даже не кивнув мне, ушел.
Да. Он действительно незаконнорожденный.
И еврей он тоже какой-то все-таки ненастоящий.
Абрам Григорьевич Лупилин, томящийся сейчас в заключении, конечно же, не поступил бы так.
Сегодня на кухне многие квартиранты жаловались на казачью «станицу».
Оказывается, вчера вечером они до двух часов ночи горланили песни, а потом затеяли уборку. Привели «приватизаторов» и заставили мыть полы.
Видимо, спросонок те работали недостаточно сноровисто, и казаки решили немножко поучить их. А те принялись кричать, вот и перебудили квартирантов.
— Кто ж знал, что это нелюди такие? — разглядывая разбитый кулак, говорил на кухне черно-петуховый Гриша. — Они ж даже того не понимают, что ночь уже и люди отдыхать легли!
— Да уж, — сочувственно вздыхала Екатерина Тихоновна. — Это такой народ. Один — еврей, а у другого лыжи в депутаты налажены, чего у них о народе думано? А все равно, Гришенька, уж ты поаккуратнее. Не ломай их. Работы-то столько теперь.
И почему-то она посмотрела на меня.
Полякова, которая, закинув ногу на ногу, сидела тут же на кухне, захохотала, перехватив этот взгляд.
— Ты, Катя, не смотри на моего, — сказала она. — Не у одной у тебя работа.
Очень интересные беседы происходят теперь у нас на кухне.
Сегодня беседовал с гостем из Туркменистана о принципах организации свободного, не тоталитарного общества.
Мой собеседник, наблюдая, как в закутке у шкафа чистит племянник Стёпа сапоги черно-петухового Гриши, заметил, что общество только для того и существует, чтобы индивидуальности, объединяясь в него, могли подавлять сами себя.
Я категорически не согласился с этим положением.
Я сказал, что общество для того и освобождалось от оков тоталитаризма, чтобы личность могла раскрыться в полной мере.
В свидетели этому я призвал племянника Стёпу, но он ничего не ответил. Еще быстрее замахал щеткой.
— Я считаю, Федя, что ты прав, — сказала Полякова. — И Рудольфа ты правильно призвал в свидетели. Я внимательно наблюдаю за ним и вижу, как глубоко и всесторонне раскрывается в нашей квартире его личность. Он был никчемным депутатом, а смотри, как ловко сейчас моет он пол и чистит сапоги.