ый, как опухшее от пьянки лицо, бумажник и замахал им, словно собираясь бросить на сцену.
Потом Собчаку показывали выставку.
— Вот, Анатолий Александрович, — поясняли ему. — Это пейзаж. Тоже неплохая работа.
— Неплохая? — переспрашивал Собчак. — Н-да. Ну, что ж? Солидно. Не правда ли, Иван Иванович?
— Весьма-весьма, — соглашался с ним господин Луков. — Можно сказать, почти двуспально.
— Н-да. Хороший художник.
Не знаю почему, но меня Собчак разочаровал. Конечно, он большой демократ и интеллигент, но ведь кооператор так и не швырнул ему на сцену свой отечный бумажник.
Приходил Векшин.
Вообще-то он приходил к Поляковой Екатерине Ивановне, но не застал ее и долго сидел в моей комнате и ругал бывших коммунистов, которые суют палки в колеса реформы.
— Они пугают народ капитализмом! — говорил Векшин. — А я вот не знаю, надо ли бояться капитализма. Ну да, первые несколько десятков лет будет трудно. Но ведь потом-то все наладится. Если народ будет хорошо работать на предпринимателей, то, может быть, уже через пятьдесят лет наступит облегчение. Ты посмотри, уже сейчас наши предприниматели подкармливают и демократические партии, и прессу. И ведь неплохо, уверяю тебя, кормят. А в будущем кое-что, может быть, перепадет и народу, если он будет так же верно служить предпринимателям, как и наша пресса. Я слушал Векшина, кивал ему и думал, вспомнит или не вспомнит Рудольф, что должен мне сто рублей.
Не вспомнил.
Выпив кофе, он спросил, нет ли у меня водки, и когда я сказал, что и водки нет, и денег на водку нет, потому что мне теперь не платят пенсию, обиделся и ушел.
А я снова задумался, надо ли включать его в экипаж для переговоров с Парламентом Вселенной. Достоин ли он этой чести?
Порадовало другое…
Минут через пять после Векшина вернулась домой Полякова.
Я взял бутылку водки (водка у меня была, я обманул Векшина) и пошел к Поляковой, и мы просидели весь вечер вместе. Уже выпив, я прочитал Поляковой стихи, которые должны были выйти в № 9, а теперь появятся в № 11 или № 12. Стихи такие:
Умирал на Марсе звездолетчик,
Красной пылью заволакивало след.
И в глазах, темнеющих, как ночи,
Догорал далекий звездный свет…
Гасли друг за другом поколенья
В красной марсианской тишине…
И рассыпались в последнее мгновенье
Звезды, как росинки на стерне…
Улыбнулся звездолетчик и затих
Вдалеке от Родины-Планеты.
И стояла рядом, словно обелиск,
Голубая, как Земля, ракета…
Поляковой стихи понравились.
— Страшно, наверное, умирать вдалеке, — сказала она и заплакала.
Я попытался ее успокоить.
Обнимая Полякову за плечи, я гладил ее красивую коленку и шептал, что не надо так волноваться — в нашем полете безопасность гарантирована. Мы победим пространство и время и свергнем иго Канта.
— Правда? — спрашивала Полякова.
— Правда, Полякова, правда! — отвечал я.
Тревожное время.
Все вокруг говорят о рынке и приватизации жилья.
Сегодня на кухне у нас было общее собрание.
Возникло оно стихийно.
Абрам Григорьевич Лупилин и Петр Созонтович Федорчуков подсчитали, что нам, чтобы приватизировать квартиру, надо внести от каждой семьи по восемьдесят тысяч рублей.
— Это сколько же водки можно выпить! — возмущался Петр Созонтович. — Если даже у спекулянтов брать, все равно двадцать тысяч поллитров выходит. Откуда у рабочего человека такие деньги?
— Вам еще больше надо, — заметил Абрам Григорьевич. — За супругу-то вашу кто — папа римский платить будет?
— А при чем тут супруга?! — возмутился Петр Созонтович. — Она не прописана здесь.
— Ну и что же? — сказал Абрам Григорьевич. — Супруга у вас — не Боцман, не кот какой-нибудь, а гражданка таки. Со всеми вытекающими последствиями. Значит, господин номенклатурный работник, хоть прописана она, хоть не прописана, а надо платить и за нее. Хватит уже, посидели на нашей шее. С каждой семьи по восемьдесят тысяч выходит, а с вашей — сто шестьдесят.
Цифра эта показалась Петру Созонтовичу немыслимо большой, и хотя я и объяснил ему, что это только сейчас такой большой она кажется, а после Нового года, когда отпустят цены, она как бы и уменьшится раз в десять, но на Петра Созонтовича мои увещевания не подействовали.
Он замкнулся и, усевшись возле своего стола в углу кухни, с грозным номенклатурным шумом начал пить чай.
Я опасался, что он, как бывший партаппаратчик, позволит сейчас себе какую-нибудь антисемитскую выходку, но Полякова разрядила обстановку.
Она сказала, что все это пока только разговоры. Надо точно узнать о приватизации. Поэтому необходимо создать квартирный приватизационный комитет, в который она предлагает включить Абрама Григорьевича и Петра Созонтовича, а также ее, Полякову, поскольку у нее есть знакомые — она хорошо знакома с депутатом Векшиным.
Предложение Екатерины Ивановны было принято.
И только тогда — все это время мне приходилось следить, чтобы Петр Созонтович не допустил какой-нибудь антисемитской выходки! — я понял, что произошло неладное и беда подкралась с другой стороны.
— Позвольте! — сказал я. — Получается, что только меня и не включили в приватизационный комитет?
— Нет-таки, молодой человек! — ехидно улыбаясь, возразил Абрам Григорьевич Лупилин. — Кот Боцман тоже-таки без должности оказался.
— И Екатерина Тихоновна Федорчукова… — улыбнувшись, добавила Полякова.
— Но она же и не прописана здесь.
— Ну и что? Какое тебе дело, любезный супруг, до того, кто здесь прописан, а кто нет.
Меня эти возражения не убедили.
Я начал говорить о статусе ответственности квартиросъемщика, которым обладаю, а также о дружеских связях не только с депутатским корпусом и демократической прессой, но и с миром пришельцев — гостей из космоса, а также с господином Федоровым.
Однако меня никто не стал слушать. При одном воздержавшемся состав приватизационного комитета был утвержден.
Абрам Григорьевич тут же составил протокол собрания, который заставили подписать и меня. После этого, уже на заседании комитета, был избран председатель — Петр Созонтович и сопредседатель — сам Абрам Григорьевич.
Полякова, как я понял, тоже метила в сопредседатели, но ее кинули, как несколько минут назад пробросили и меня.
Странно, но это меня снова примирило с Екатериной Ивановной. Возникшая было антипатия рассеялась, и я снова готов был, обнимая ее за плечи и поглаживая по красивой коленке, утешать свою супругу.
И дело даже не в том, что Полякова молода, привлекательна и зеленоглаза.
Нет…
Тут налицо конфликт, и конфликт глобальный.
Старшее поколение, а у нас в квартире это и Петр Созонтович, и в каком-то смысле Абрам Григорьевич, занимают места, которые должны были бы занять молодые. И хотя сам я тоже еще не так стар, как Федорчуков и в каком-то смысле Лупилин, но молодость Поляковой всегда вызывает во мне желание защитить Екатерину Ивановну.
Все-таки интересно — никак не могу понять — чувствуют ли женщины половые сношения на расстоянии?
Последние дни 1991 года.
На улицах сыро и как-то серо. Вышел № 9 журнала, но моих стихов там нет. Ходил в редакцию узнать, когда выйдут № 11 и № 12, но мне сказали, что, возможно, они не выйдут вообще.
На Невском оживление, в магазинах толпы людей.
Покупают абсолютно всё.
Хотел купить конфет, чтобы вечером попить чаю с Поляковой, но пока стоял в очереди — конфеты кончились.
Вечером приходил Векшин.
К счастью, Екатерины Ивановны он не застал — я дал ей мысленную команду уйти в кино — и сидел весь вечер у меня.
Я ему рассказал о приватизационном комитете, а потом добавил, что очень странная штука эта демократия. Еще летом все ненавидели болтунов-демократов, а сейчас, когда появились президенты, мэры и председатели приватизационных комитетов, депутаты стали как-то роднее и ближе, теперь вместе с депутатами население ненавидит президентов, мэров и председателей приватизационных комитетов. Я сказал это, имея в виду наш приватизационный комитет и судьбу в нем Поляковой, но Векшин сказал, что это верно и в масштабе всей страны. Депутаты сейчас ненавидят президента за то, что он ночной пьяница, и мэра, который вор. В жизни всегда есть место празднику.
Среди беспросветности последних дней — радостное, как луч солнца, известие из Беловежской пущи.
Да.
Вот и сбылась мечта нашей интеллигенции. Вот и случилось то, о чем тосковали мы, встречаясь в «Сайгоне» — кафетерии на углу Невского и Владимирского.
Мы теперь открыты для заграницы, да так открыты, что половина нас сама оказалась иностранцами.
Поразительно, как быстро мы достигли этого успеха!
Даже у нас в квартире почти все жильцы — иностранцы.
Не верите?! Считайте сами.
Абрам Григорьевич — белорус. (Он родился в Витебске).
Екатерина Ивановна Полякова, до замужества со мною, проживала в Прибалтике.
Жена Петра Созонтовича — украинка. Три года назад она приехала поступать к нам в институт культуры, но не поступила и, встретив Петра Созонтовича, вышла за него замуж. У них было такое большое чувство, что Петр Созонтович ушел от прежней супруги и, оставив ей дачу и квартиру, поселился с молодой женой у нас.
Сам Петр Созонтович работал до переезда в Петербург председателем исполкома в Рельсовске.
Где этот город находится, я пока не сумел установить. Федорчуков говорит, что на Рильсовщине.
Но это не важно.
Важно то, что только я да еще кот Федорчуковых — русские и родились в Санкт-Петербурге…
И странно, что именно мы не попали в высший орган нашей квартиры — приватизационный комитет.
Я, разумеется, сказал об этом, заострил, так сказать, внимание, но опять не был услышан.
— Не порть праздник! — сказал мне Петр Созонтович.
— Н-да, молодой человек! — поддержал его Абрам Григорьевич. — Вы ведь — не красно-коричневый?