— Что ты, что ты, Федор Михайлович?! — заволновался спикер Яков Абрамович Макаронкин.
— Я — нет, — выдержав паузу, сказал Федор Михайлович.
— Что нет, Федор? — еще сильнее занервничал Яков Абрамович Макаронкин. — Мы не поняли, в президиуме, ты за Закон или против? Что ты говоришь?
— Ничего. Я говорю, что еще не пёрнул пока.
Надо сказать, что 106-й Внеочередной съезд рельсовских депутатов проходил в разгар сто тридцать третьей гражданской войны, начавшейся, как вы помните, из-за жарких дискуссий об основах датировки событий московской истории.
Многие депутаты выступление Федора Михайловича Любимова восприняли именно в контексте международной политики.
— Ну, и что же из этого следует, господин Любимов? — нервно спросил Яков Абрамович Макаронкин.
— Как что? — удивился Федор Михайлович. — То и значит, что я еще пёрну!
Речь Федора Михайловича произвела неизгладимое впечатление на всех жителей Рельсовска.
— Действительно, — рассуждали они. — Каждый, кто хотел, уже сказал все, что хотел сказать. Каждый, кто хотел что-то сделать, уже сделал. Один Федор Михайлович, кажется, пока держался в стороне. Он один пока еще не пёрнул. А ведь это его, Фединым, умом дошли мы до смысла реформ? И вот теперь Федор готов действовать солидарно с московскими директивами. Конечно, неизвестно, что будет, когда он пёрнет, но всё равно надеяться больше не на что… А так все-таки хоть какой-то свет в конце тоннеля.
Вот так рассуждали рельсовцы, и даже те, что никаких иллюзий на перемены не питали, вздыхали и задумчиво роняли:
— Погодите… Еще Федя у нас не пёрнул…
И тогда как будто зыбкий свет возникал среди темноты, и редел, редел надвигающийся мрак сто тридцать четвертой, самой кровопролитной и страшной, рельсовской войны.
К сожалению, биография Федора Михайловича Любимова изучена очень слабо.
Исследователям не удалось установить, когда он родился, где, в какой семье. Ничего не известно нам и о его прежних занятиях.
Закончил ли МГУ?
Путешествовал ли за границей?
В документах, переданных из канцелярии Главного Предиктора Восточных Территорий, Федор Михайлович возникает сразу в Большом Федорчуковище у пивного ларька, словно здесь, у ларька, родился, здесь вырос, здесь получил образование.
И, конечно, можно было бы упрекнуть древних летописцев, возмутиться, дескать, почему не потрудились они заглянуть в паспорт гражданина Любимова и не сообщили нам этих сведений! Известно ведь, что Федор Михайлович не единожды попадал в вытрезвитель, и заглянуть в его паспорт не составляло труда!
Это так.
Однако я не спешил бы с упреками.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ, или СВЕТ В КОНЦЕ ТУННЕЛЯ.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Плоть от плоти города, этот мыслитель словно бы и возникает из бряканья кружек, из неторопливых разговоров, что ведутся в очереди за пивом.
Это не преувеличение.
Ведь Федор Михайлович не просто аккумулировал в себе надежды и чаяния рельсовцев, он сам был их надеждой и чаянием.
Сколько раз во время изнурительных боев сто тридцать четвертой гражданской войны в блиндажах и траншеях по обе линии фронта вспоминалось Федино имя.
— Эй, Васька, — скажет, бывало, полевой командир Витя-райкомовец, заправляя в пулемет новую ленту. — Сгоняй-ка к Феде, спроси!
— Чего спросить-то? — шмыгнув носом, вскакивает отважный сорванец.
— Ну, этого. Не видно ли света в конце тоннеля.
— Чего-чего?
— Как чего?. Узнай. Не пёрнул ли он.
И вот Васька-Гаврош, пригибаясь под трассирующими очередями, уворачиваясь от бомб и снарядов, бежит, бывало, в Большое Федорчуковище к Фединой избе, где пьет мыслитель с супругой своей Екатериной Ивановной водку.
Стукнет в окно юный герой, и, если Федор Михайлович уже тяжел, выйдет на крылечко Екатерина Ивановна.
— Что, тетя? — отважный мальчишка спросит. — Не видать еще света в конце тоннеля?
— Нет, — ответит Екатерина Ивановна. — Не пёрнуто еще у него. Опять нажравшись лежит!
И вернется такой Васька в свою часть, а там и Витьки-райкомовца уже нет, и дот разворочен прямым попаданием снаряда, и только из воронки, из земли, густо пропитанной кровью, поднимется голова и спросит:
— Ну что?
— Нет… — ответил Васька, горестно вздыхая. — Не видать еще света в конце тоннеля. Опять, говорят, пьяный заснул.
И уронит израненный боец голову, и закроет карие очи.
А Васька утрет рукавом слезы и побредет по развороченному снарядами городу, прибьется к какой-нибудь боевой части с той или другой стороны фронта…
И когда вчитываешься в скупые строки рельсовских хроник, когда перебираешь описания сражений сто тридцать четвертой гражданской войны, когда видишь, сколь высока была в насмерть сцепившихся армиях вера в Федора Михайловича, тогда понимаешь, что Любимова просто не могло не быть.
Кто-то — не Вольтер ли? — сказал однажды, что даже если бы не было такого человека, как Федор Михайлович Любимов, его нужно было придумать, и его обязательно придумали бы, потому что надеяться людям кроме как на него было не на кого.
Но — увы — Федор Михайлович и тогда не пёрнул.
Потому что такой человек, как он, в отличие от политиков-скороспелок, ничего не делает только ради того, чтобы сделать.
Нет.
Не такого ведь света в конце тоннеля и ждали от Федора Михайловича рельсовцы, не за это гибли на фронтах гражданских войн.
И Федор Михайлович не обманул их надежд.
Он пёрнул так, что все сразу поняли — вот он, этот свет в конце тоннеля. И принес Федор Михайлович этот свет новой жизни не тогда, когда ждали, а когда этот свет стал необходим народу.
ВОСЬМОЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.
НАЧАЛО
Кажется, я уже упоминал, что изучение истории Рельсовска требует не только проницательного ума, глубоких знаний, но и отваги.
Да-да.
Той самой отваги, которой зачастую не хватает нам, чтобы самостоятельно отправиться в полет на какую-либо планету или хотя бы Луну.
У меня, как у масона высокого градуса, имелись и проницательный ум, и глубокие знания, и переходящая порою в полное безумство отвага. И что же, куда же меня завели мой проницательный ум, глубокие знания и безумная отвага?
Вы не поверите, но бесстрашно пробираясь по лабиринтам Рельсовской истории, я оказался в лабораториях института Человека и Трупа, где творил историю сам Петр Николаевич Исправников…
Сразу, как только меня ввели туда, я почувствовал творческую энергию и необыкновенное напряжение мысли, которыми была пропитана вся атмосфера НИИ глубокоуважаемого Петра Николаевича. Из-за одной двери слышались истошные крики, из-за другой никто не кричал, но зато сильно тянуло паленым мясом.
В комнате, куда привели меня, рэкетиры в белых халатах, слегка испачканных кровью, налаживая какое-то странное сооружение, отчасти напоминающее дыбу, беседовали о погоде и видах на урожай…
— Вот он — вспоминальник наш! — одобрительно сказал один из рэкетиров, похлопывая рукою по сооружению. — Правильно говорят, что рэкет — оружие народа.
И он зачем-то внимательно оглядел меня.
Не знаю.
Может быть, они хотели каким-то образом соединить меня с этим странным сооружением, но тут в помещение вошел сам Петр Николаевич Исправников.
— Земеля! — закричал он. — Это ты, что ли?! Ты где такую пластическую операцию, Афоня, сделал?! А?
Покосившись на рэкетиров в белых халатах, я сделал рукою масонский знак.
Исправников никак не отреагировал на него, и я объяснил, что, по-видимому, глубокоуважаемый Петр Николаевич ошибся. Меня зовут Давидом, я грузинский еврей. Фамилия — Выжигайлошвили.
— Ага! — кивнул Исправников и посмотрел на подручных. — Ну, что, пацаны, наладили машину?
— Наладили, Петр Николаевич! — как-то нехорошо ухмыляясь, ответил рэкетир в белом, слегка испачканном кровью халате. — Можно включать. Сразу заценит.
— Сразу не надо, пускай по порядку вспоминает, — Петр Николаевич повернулся ко мне. — Ты-то, Афоня, готов?!
Где-то в газете я читал, что бывают минуты, когда человек может вспомнить язык, разговор на котором он слышал много лет назад.
Теперь я сам знаю, что такое бывает.
Нечто подобное случилось со мною, когда я услышал, как заскрежетали шестерни сооружения, налаженного помощниками Петра Николаевича Исправникова.
Словно молния, пронзило меня давно забытое воспоминание.
О, как же я мог забыть, что однажды, выполняя секретное задание Межпланетного Масонского Центра, я уже посещал Рельсовск и тогда меня звали Туликовым Афанасием Никитичем.
Помню, когда закончились командировочные, мне пришлось устроиться здесь в кооперативный ларек торговать огурцами.
Да-да, огурцами.
Однако уже к вечеру второго дня выяснилось, что и гири в ларьке подпиленные, и огурцы краденые, и вообще кооператива, в который я устроился, не существует.
Как я мог позабыть, что из тюрьмы меня освободил тогда начальник рельсовской милиции, нынешний директор НИИ Человека и Трупа Петр Николаевич Исправников. Он условился, что я оформлю на свой несуществующий кооператив ссуду в банке на два миллиона рублей, один из которых и передам Исправникову.
Да, я согласился тогда, и на оставшийся миллион приобрел себе новый паспорт и занялся бизнесом.
— Ну вот! — одобрительно сказал Петр Николаевич. — А ты говоришь, что я ошибся. Так где ты сказал, Афоня, пластическую операцию сделал?
Я ответил, что мой приемный отец, Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, устраивал меня для этого в закрытую клинику, где лечатся наиболее значительные министры, депутаты и дикторы телевидения, когда у них от вранья искривляются лица.
— Отчаянный ты человек, земеля! — сказал Петр Николаевич. — Разве можно деньгами раскидываться. С пластикой твоей и у нас могли поработать. Причем совершенно бесплатно. А денег ты ведь помнишь, сколько должен мне?
— Помню, — опустив голову, соврал я, поскольку огорчать Петра Николаевича мне не хотелось.
— Это хорошо! — похвалил меня этот выдающийся деятель рельсовской истории. — Ну, пойдем, ребята, делов-то столько еще.