омцем.
Роль, которой добивалась Леля, теперь, после замены Боби-Ланского Боби-Власовым, потеряла для нее свою заманчивую прелесть, и девушка примирилась с ролью ученой девицы. Тем более что Сорванец достался сестре, а не этой «противной зазнавшейся выскочке», как она мысленно называла Галю.
— Слушай, Мишель, — на следующее утро за чаем обратилась Марья Петровна к шурину. — Мне, право, очень неприятно, что, едва ты успел приехать, я уже вынуждена коснуться несколько щекотливой темы. Речь идет о Гале. Извини, но мне кажется не совсем приличным твое обращение с ней. Как-никак взрослая девушка, совершенно посторонняя, без роду без племени, служащая в моем доме, и вдруг это «дядя Миша», и твой разговор с ней на «ты»… Когда она была ребенком, и то меня коробила подобная фамильярность с ее стороны: всякая дворовая девчонка смеет вдруг моего шурина «дядей» величать. Теперь же это хоть кого может шокировать. И она так бестактно, неделикатно злоупотребляет твоей добротой! Вчера, например, ваша встреча, этот дикий ее выкрик «дядя Миша!» в присутствии постороннего. Прямо из рук вон что такое! Зазналась девчонка, а ты, по присущей тебе мягкости, не даешь ей отпора. И потом это «ты» в твоих устах, в устах человека не родного, не близкого, извини, но тоже шокирует. Я бы очень и очень просила тебя, Мишель, изменить свое обращение с ней, особенно при посторонних.
— Весьма сожалею, моя милая, но это одна из тех просьб, в которых я буду вынужден тебе отказать. Своего обращения с Галей я не переменю. Ради чего, скажи мне, я причиню боль этой бедной одинокой девушке? Для чего отстраню от себя, отниму у нее то, что ей дорого? Ведь в том, как она меня называет, в этом «дядя Миша» для нее заключается известный отрадный самообман: его создал себе одинокий ребенок. Еще более одинокая девушка, лишившаяся со смертью матери последней родной души на земле, крепко держится за свою иллюзию, хочет верить, временами даже верит, что она не всем чужая, что есть и у нее близкий человек, «дядя Миша»! Сколько отрады в этих двух словах, сколько сладости в этом мираже! Это может понять только тот, кто сам испытал и выстрадал свое одиночество. Мое «ты», я уверен, ценно для нее потому, что дополняет ее иллюзию. И чтобы я вдруг отнял единственную отраду у этой милой, преданной, горемычной сиротки! Я, который искренне привязан к ней, которую люблю как родную, люблю за ее душу, понятную и действительно родную мне. Спрашивается, для чего? Порядочный человек поймет то доброе чувство, которое может, как родных, связать и посторонних людей. Если же это не понравится каким-нибудь исковерканным пшютикам, погасившим в душе своей Божью искру и здравый смысл, или пустым светским дамочкам и девицам, — пусть извинят: мне поздно и не к лицу менять свои взгляды, — горячо проговорил Таларов. — И потом, — слегка успокоившись, добавил он, — я бы покорно просил тебя не посвящать Галю в то, что ты только что сказала мне. Это была бы совершенно ненужная жестокость, лишний удар по ее чуткому самолюбию, которое вообще слишком мало щадят, да ни к чему и не повело бы, — заключил он.
— Это ее-то самолюбие унижают! — негодующе вспыхнула Марья Петровна. — Извини, мой друг, эту нищую девчонку безмерно возвышают. Еще раз прости, но тактично ли было с твоей стороны предлагать и настаивать на ее участии в спектакле? — открыла наболевшее место Таларова.
— Ты забываешь, что не я поднял этот вопрос: выразил и поддерживал свою просьбу Ланской, я только присоединился. Если бы начал я, это, конечно, было бы признано одной из моих «диких» выходок, доказательством моей невоспитанности и сумасбродства. Между тем Ланской, перед авторитетом которого вы все, насколько я заметил, преклоняетесь, аристократ, предводительский сын, сам пригласил «дворовую девчонку», как ты сейчас выразилась. Убежден, что Бориса Владимировича ни мое обращение с Галей на «ты», ни ее «дядя Миша» не шокирует. Как видишь, дело тут не в происхождении, а в душе, в чуткости человека.
Лучше прекратим этот разговор. А за чай благодарю, — закончил Таларов, поднимаясь с места и оставляя Марью Петровну одну в самом скверном расположении духа.
— Ах, дяди Миши нет? — через несколько минут после ухода Таларова воскликнула Галя, появляясь в дверях столовой с крынкой в руках. — А я хотела спросить, не выпьет ли он парного молока…
— Кого хотела спросить? — останавливая пристальный, сердитый взгляд на лице девушки, строго вымолвила Марья Петровна.
Галя поняла намек и ярко вспыхнула. Она всегда инстинктивно избегала называть так Таларова в присутствии его невестки, на этот же раз эти ненужные слова непроизвольно сорвались с ее языка!
— Я хотела спросить, не пожелает ли Михаил Николаевич парного молока? — оправившись, твердо выговорила девушка.
— Ах, Михаил Николаевич… — подчеркнула Марья Петровна. — А то я не поняла, о ком ты говоришь. Спроси его самого, он только что вышел на веранду.
— Не угодно ли вам молока, Михаил Николаевич? — отыскав Таларова, через несколько минут спросила Галя.
— Михаил Николаевич? Что так почтительно и холодно? — улыбнулся было он, но по выражению лица и по голосу девушки тотчас же понял, что та чем-то расстроена.
«Верно, сказала-таки ей эта ведьма», — догадался он, мысленно давая невестке столь нелестное прозвище.
— Что ж это, однако, Галочка? С нынешнего утра ты не хочешь больше признавать меня дядей? Так я тебе чужой? Дана чистая отставка, без мундира и пенсии? За что же? А-а? — допытывался Михаил Николаевич, желая шуткой развлечь огорченную девушку и вместе с тем удостовериться в своем предположении.
— Дядя Миша, как вы можете так говорить! — воскликнула Галя, поднимая на него полные слез глаза.
Она никогда не плакала, и эти влажные глаза доказывали Таларову, как ей тяжело.
— Не сердитесь, дядя Миша, но больше я не буду так называть вас… Не могу…
На последнем слове девушка проглотила душившие ее слезы, что послужило Михаилу Николаевичу лучшим доказательством справедливости его предположения относительно невестки. Убедился он также в том, насколько правильно понимал душу Гали, как верно предсказывал ту боль, что вызвала бы в ее сердце одна только внешняя перемена их отношений, и бесконечная жалость к этому преданному, обиженному существу наполнила его душу.
— Слушай, моя девочка, — ласково и серьезно заговорил он. — Если почему-либо ты считаешь для себя более удобным называть меня на людях Михаилом Николаевичем, зови. Но, помни: только на людях! С глазу же на глаз мне было бы очень больно услышать от тебя эту кличку — ты меня другим избаловала. Сама же ты, знай это раз навсегда, везде, на людях и без них, была, есть и будешь моей славной, дорогой, хорошей Галочкой! Ну, а теперь давай сюда молоко, да побольше, — весело заключил он.
Глава VIIIЗнакомство с таинственным незнакомцем
— Галка, Галка! Душонок, крысенок ты мой миленький! Забилась тут в своей келье и ничего-то решительно не знаешь. Ведь приехал! Приехал!.. Он приехал! Сидит в зеленой беседке! Понимаешь ли, душа ты бесчувственная? И как все дивно вышло: вошел, посмотрел и сразу узнал. Понимаешь? Сразу! А мне стыдно… Покраснела я… Одним словом — восторг!.. Не забыл, не посмел забыть. Помнит, помнит!!..
Как ураган влетев в Галину комнату, Надя еще почти на пороге выбухнула все свои важные новости, хлопая в ладоши и, без всякой видимой надобности, хватаясь за встречные предметы.
— Идем, идем со мной! Бежим! — торопила она. — Я хочу, чтобы ты сию же минуту познакомилась с ним! Только чур, Николашу моего не отбивать! Довольно, что ты Лельку до бешенства довела, она не сегодня-завтра кусаться начнет, либо, того гляди, у нее со злости, что ты Ланскому нравишься, двенадцатиперстная кишка перевернется. Я же при моей хрупкой комплекции с горя прямо в чахотку впаду, — уверяла Надя.
— Глупости какие! — смутившись, воскликнула Галя.
— Да уж не глупости, ви-и-ижу! Ну, ладно, идем, идем, и про уговор помни.
Девушки побежали в сад, к зеленой беседке, где сидели Леля, Ланской и, согласно данному им обещанию, привезенный им Боби — Власов.
— Николай Андреевич, позвольте познакомить с моим другом, Галиной Павловной Волгиной, в просторечивом, домашнем обиходе величаемой мной Галочкой или Галкой, смотря по заслугам. Прошу любить да жаловать, — на сей раз Надя сама озаботилась представлением Гале незнакомого лица.
— Очень приятно, — промолвил Власов обычную фразу, но, подняв глаза, с удивлением остановился. — Как мне знакомо ваше лицо! — невольно воскликнул он.
— Как, и вам? — со злым смешком спросила Леля. — Это поразительно! Всякий новый человек при виде Гали говорит, что где-то уже встречал ее. Знаешь, моя милая, — обратилась она уже к Гале, — это не особенно лестная характеристика твоей наружности: физиономия, которых, очевидно, дают двенадцать на дюжину, — насмешливо закончила она, довольная в своем мелочном самолюбии тем, что, как ей казалось, так метко и кстати задела эту «противную выскочку», иначе Леля мысленно не называла в последнее время девушку.
Но эффекта Лелина фраза не произвела ни малейшего: сама Галя даже не взглянула в сторону говорившей. Власов недоумевающе на секунду обернулся на эти слова, но, видимо, не понял их ехидного значения. В глазах Ланского, как это уже однажды случилось при сходных обстоятельствах, промелькнуло что-то неуловимое, вряд ли послужившее Леле на пользу.
— Нет, я положительно где-то видел вас, — настаивал между тем Николай Андреевич.
— И я вас как будто тоже, — с серьезным лицом убежденно подтвердила Галя, которой в душе было очень смешно.
— Но где же, где? — допытывался тот.
— Вот и я никак не вспомню, — невозмутимо поддакивала Галя. — И как будто даже недавно. Не правда ли? — едва сдерживая улыбку, добавила она.
— Галка! Галка! — испуганно зашептала Надя, дергая подругу за платье.
— Может быть, я вас видел там же, где и Надежду Петровну? — осведомлялся дальше ее собеседник.
— Где и Надю?… То есть… Где именно?… Что вы хотите сказать?… — в словах Власова Гале почудился намек на их с Надей недавнее совместное маскарадное странствование с земляникой.