[74] Мелькарта, которого эллины отождествляли с Гераклом, и добросердечной Танит. Теперь в жизни города гораздо большую роль играли бог-целитель Эшмун и двуполые божества наподобие Решефа, культ которого носил явный отпечаток египетского влияния. Только очень важные события могли побудить членов Совета направить свои стопы в храм Ваала. Однако метекам, проживавшим в непосредственной близости от святилища, было строжайше запрещено переступать его порог. Но вряд ли кому-нибудь из них могла прийти в голову такая безумная мысль. Антигону храм казался средоточием темных сил, источником зла, воплощенного в обитавших здесь людях преклонного возраста, обладавших не только омерзительными привычками, но еще и безграничной властью. Видимо, лишь благодаря крепкой ограде город еще не затопил мрак.
На Большой улице как обычно царило бурное оживление. Носильщики с тележками с попал и взад-вперед возле Тунетских ворот и небольших рынков. Водоносы тащили груженных бурдюками и большими, похожими на тумбы амфорами ослов к давно облюбованным местам, где уже толпились женщины и рабы из ближайших таверн. Коренастый военачальник с могучими плечами и толстой шеей в развевающемся пурпурном плаще и бронзовом шлеме медленно ехал на колеснице. Следом бежали иберийские наемники в кожаных сандалиях и коротких красных плащах из грубой материи. Из их глоток вырывался дикий рев, мало похожий на песню. Тихо позвякивали короткие мечи в железных ножнах.
Возле лавки греческого торговца папирусными свитками собралась толпа. Грек, размахивая руками, пытался успокоить истошно вопившую гетеру в разорванной розовой тунике. Из пореза на ее щеке струйка крови стекала прямо на маленький столик с разложенными свитками. Внезапно она с силой провела когтями по размалеванному лицу, подбежала к лотку торговца фруктами и начала забрасывать дынями, гранатами и сливами какого-то невзрачного человека, плотно зажатого в первых рядах. Двое здоровенных пунов тут же заломили ему руки и вытащили вперед. От удара тяжелой дыней из его рта потекла кровавая пена, тело выгнулось и бессильно обвисло. Гетера ликующе закричала и довольно почесала уже изрядно обвисшую грудь.
Рядом с Гунетскими воротами Антигон чуть не упал, споткнувшись о единственную ногу нищего, сидевшего на пороге таверны и протягивавшего прохожим заскорузлую мозолистую ладонь. Выпрямившись, Антигон увидел раба-элимерийца, обычно выполнявшего наиболее деликатные поручения Гамилькара. Он стоял возле запряженного в двухколесную повозку жеребца, мерно жевавшего листья какого-то горшечного растения, и неотрывно смотрел на пышнотелую рабыню, сбивавшую в бочке масло в одном из дворов. Передник никак не мог прикрыть мерно колыхающиеся мощные ягодицы. При виде их элимериец даже забыл про зажатую в левой руке обтянутую кожей глиняную чашу. Почувствовав на своей плече чью-то крепкую руку, он нехотя повернулся и даже замер от неожиданности.
— Ой! Молодой господин Антигон! Ты вернулся?
— Иначе и быть не могло, Псаллон. Объясни, где мне найти Гамилькара.
— Вон там. — Элимериец ткнул большим пальцем правой руки за спину, намотанные на его левую руку поводья натянулись, и жеребец громко фыркнул, — Среди слонов, нумидийцев, балеарцев и прочего зверья.
— Хочу его немного отвлечь, — рассмеялся Антигон. — А эллинов ты тоже за людей не считаешь?
Выходец из племени, поселившегося на Сицилии еще несколько столетий назад, подмигнул Антигону и зажмурился. Его лицо тут же словно покрылось паутиной — так много на нем оказалось морщин.
— Эллины? Да они только небо коптят. Знаешь, откуда они вообще взялись? Из кишок Зевса, когда он однажды, поднатужившись, выпустил ветры. Так, во всяком случае, полагали мои предки.
— Тогда я с легкостью уношусь отсюда, — Антигон постучал по седой голове собеседника, — Ты скоро все глаза высмотришь.
— Я вот думаю-думаю… — Элимериец задвигал челюстью и выпятил нижнюю губу.
— О чем, Псаллон?
— О нашем поистине загадочном мире. Ну почему, почему меня, старика, могла так заворожить толстая задница?
Протянувшаяся от мыса Камарт на северо-западе до гавани стена не позволила врагу захватить город с моря. Нападавшие на смогли бы даже закрепиться на изгибистом скалистом берегу. На песчаной косе между морем и заливом просто не хватило бы места для размещения большого войска. Кто-то весьма удачно сравнил Карт-Хадашт с кораблем, накрепко зацепившимся якорем за дно. Опасность могла грозить ему только с суши, а именно с Истмоса — узкой полоски земли между заливом и мелкой бухтой западнее мыса Камарт. На севере, где построенные на перешейке укрепления вплотную примыкали к стене, имелось два узких прохода между бухтой и Мегарой. В южном направлении тянулась еще одна линия стен со множеством башен и выступов.
И тиран[75] Сиракуз Агафокл шестьдесят два года назад, и римлянин Регул совсем недавно в конце концов отказались от мысли осаждать, а уж тем более брать штурмом так хорошо укрепленный город. Ширина внешнего рва достигала двадцати двух шагов. Посредине он был настолько глубок, что там на дне вполне можно было поставить на плечи друг другу пятерых высоких мужчин и голова верхнего была бы полностью покрыта водой. Ее можно было спустить в ров, разрушив возведенную между северной бухтой и заливом не слишком прочную плотину. Кроме того, дно было утыкано острыми серпами, наконечниками копий и бронзовыми пиками. Далее следовали еще две стены, из нижних выступов которых торчали железные колючки, еще один ров и, наконец, так называемый Большой вал с четырехэтажными башнями, расположенными на расстоянии восьмидесяти шагов друг от друга, передвижными катапультами[76], котлами с кипящей смолой, грудами каменных ядер и хранилищами оружия.
Непосредственно за Большим взлом находились соединенные помостами, лестницами и проходами два ряда конюшен на четыре тысячи лошадей и загоны для боевых слонов, где могли разместиться триста гигантских животных. Частично непосредственно в стене, частично рядом на широкой улице располагались казармы для двадцати тысяч пехотинцев и четырех тысяч всадников, а также оружейные, шорные и кожевенные мастерские и хранилища военного снаряжения и съестных припасов.
Хотя в городе осталось совсем мало слонов и воинов — почти всех их перебросили на Сицилию, где вот уже шестнадцать лет бушевала война, и в глубь Ливии, на усмирение мятежных племен, — Антигону пришлось потратить на поиски Гамилькара несколько часов. Он обнаружил его сидящим на краю бойницы второго этажа одиннадцатой башни. Младший начальник конницы был одет в кожаные сандалии и короткую пурпурную тунику. Конец не менее ярко-красного, перетянутого золоченой лентой платка небрежно свисал на его левое плечо. Он был без оружия. Даже пустые ножны не висели сегодня на его широком кожаном поясе, Гамилькар небрежно кивнул Антигону с таким видом, словно видел его не далее как вчера, и жестом попросил немного подождать.
Прислонясь к кирпичной стене, Антигон напряженно вслушивался в разговор Гамилькара со старейшинами иберийских наемников. Насколько он понял, речь шла об убийствах и отравлениях, широко использовавшихся вождями горных иберийских племен в борьбе за власть.
Наконец Гамилькар отпустил иберийцев. Антигон тут же встал на колени у его ног и торжественно произнес традиционную церемониальную фразу:
— О слуга Мелькарта, бесправный чужеземец жаждет твоего расположения и молит богов ниспослать милость на твою голову.
Гамилькар вздернул его за ухо и крепко прижал к груди.
— Не говори глупости, Тигго. Очень рад тебя видеть. Говорят, ты вернулся из Гадира? Зто правда?
— Откуда ты знаешь?
— Не бывает бесполезных сведений. Я припадаю к любому их источнику.
— Ну да, конечно. — Кожа на лбу Антигона собралась в мелкие морщины. — Наверное, поэтому ты так внимательно слушал истории про убийства в иберийских горах.
В глазах Гамилькара промелькнула настороженность. Он провел ладонью по холеной бороде и сдвинул в раздумье кустистые черные брови:
— А я и не знал, что ты понимаешь их язык. Иначе бы…
— Для купцов-метеков также нет бесполезных знаний, — Антигон положил руку ему на плечо. — Но если тебе хочется сохранить свой разговор с ними в тайне… Словом, считай, что я уже забыл о нем. — Он протянул Гамилькару сверток из звериной шкуры. — Вот что я тебе привез.
Пун чуть наклонил голову в знак благодарности, не изъявляя, однако, ни малейшего желания взять подарок.
— Если ты и впрямь сумел уподобиться своим доблестным предкам, в чем я, учитывая твою молодость, честно говоря, сильно сомневаюсь, — недовольно заявил он, — значит, ты что-то задумал. И я желаю знать, что именно. Но сейчас у меня нет времени, и потом здесь не самое подходящее место для серьезной беседы. Ты вечером свободен? Тогда приходи к нам после захода солнца. Кшукти будет очень рада. Она часто спрашивала про тебя.
Четырехэтажный дворец Гамилькара считался одним из наиболее роскошных и древнейших зданий Мегары. Его нынешний владелец являлся прямым потомком кормчего корабля, давным-давно доставившего сюда легендарную основательницу и первую правительницу Карт-Хадашта — Нового города, дочь царя Тира Злиссу. Основу огромного состояния Баркидов заложили доходы с обширных угодий в плодородной южной части Ливии. Богатство им также принесло умение торговать с заморскими странами и превосходное знание лабиринтов власти Карт-Хадашта.
Еще издали Антигон увидел на площадке широкой мраморной лестницы улыбающуюся Кшукти. Он спрыгнул с колесницы, бросил поводья конюху и ринулся вверх по гладким ступеням.
— О повелительница, — сдавленным голосом произнес он, — мое сердце скачет в груди, как горный козленок по камням.
— Если бы ты приехал чуть раньше, нам бы не пришлось забивать другого козленка. — Она обняла его и повела внутрь.
Кшукти была дочерью вождя одного из балеарских племен и, выйдя замуж за Гамилькара, согласно обычаю Карт-Хадашта, тут же взяла себе пуни некое имя, которым ее, однако, никто никогда не называл.