— Вообще-то я согласен с тобой относительно исхода возможной войны, — Антигон отхлебнул вина, смешанного с пряностями и горячей водой, и решительно отодвинул от себя кубок. — Но скажи, великий Ганнон, какую цену ты готов заплатить за мир?
— Смотря что потребуют наши римские друзья, — Пун сыто рыгнул и поправил чуть сдвинувшуюся войлочную шапку.
— Они — твои друзья. Моих я выбираю более тщательно.
Ганнон хмыкнул, запустил руку в чашу с наперченным просом и бросил горсть в рот.
— А не важно. — Он стер куском ткани остатки соуса с бороды, и она из бурой стала опять седой. — Сегодня вечером мы будем обсуждать решение, которое затронет всех. Подумай, метек, что лучше: выкладывать горы серебра за изначально проигранную войну или пойти на небольшие уступки, которые никак не отразятся на нашем с тобой благосостоянии?
— И что же ты предлагаешь им уступить?
— Иберию. — Ганнон бросил в рот вымоченную в уксусе сардину и принялся тщательно жевать.
— Всю Иберию?
— Именно, — снисходительно улыбнулся Ганнон, ковыряя в зубах. — Если честно, тамошнее серебро и прочая добыча приносят прибыль прежде всего будущим виновникам войны.
— Римлянам?
— Баркидам, — с каменным лицом ответил Ганнон, — Разумеется, мы все получили свою долю, но весь продажный сброд дружно встал на сторону Гадзрубала, Ганнибала и высокочтимого члена Совета Бомилькара.
— Вспомни, великий Ганнон, — хитро подмигнул ему Антигон, — какие празднества ты устраивал на площади Собраний. Так почему же ты теперь упрекаешь Баркидов за то же самое?
— Я никого не упрекаю. Власть получит тот, кто может за нее заплатить. Но, возможно, нам всем придется заплатить очень дорого. Камни Сагунта еще обрушатся на наши головы.
— Говори лучше — Заканты. Это не римский город.
— Он был союзником Рима. А теперь слушай меня, метек. — Он облокотился на стол и начал обстоятельно загибать пальцы: — Во-первых, мы попытаемся убедить римлян оставить нам как можно больше земли и сохранить все торговые привилегии. Во-вторых, мы предложим им провести границу севернее Мастии. Напомню, что южнее ее находятся серебряные рудники, которые останутся у нас. Третье. К сожалению, нам придется возместить причиненный сагунтинцам ущерб и возвратить всю захваченную там военную добычу. Четвертое. Численность войск в Иберии уменьшается примерно на одну треть, чтобы Рим знал: ему оттуда ничто не угрожает. Пятое. Мы предложим римлянам подписать договор о дружбе и союзе на следующих условиях: наши армия и флот приходят к ним на помощь, а они навсегда отказываются от каких-либо притязаний на Ливию.
— Будешь еще загибать пальцы на второй руке, пун? — еле сдерживаясь, спросил Антигон и судорожно сжал рукоять бронзового ножа.
— Нет. — Ганнон откинулся на спинку сиденья и взял кубок с вином.
— А ведь твой дед и отец в свое время дали достойный ответ Марку Атилию Регулу, который вроде бы тоже потребовал оказывать римлянам помощь в войнах кораблями и воинами. Выходит, ты хочешь сделать город зависимым от Рима?
— Гордость, метек, — это одно. А возможность выжить да еще и обогатиться — это совсем другое, — досадливо Отмахнулся Ганнон.
— Согласен. Но, по-моему, ты по-прежнему неверно оцениваешь истинные намерения Рима. Даже если они примут твои предложения… Ливию нельзя защитить от их посягательств, ибо они всегда могут передумать. И заключить с Римом договор — все равно что пытаться чеканить монеты из ветра или сплести канат из песка.
— Хватит поэзии, метек.
— Ах, ну да, я забыл, что образные сравнения тебе не по вкусу. Но правда заключается вот в чем. Во-первых, нужно быть воистину глупцом и трусом, чтобы просить Рим оставить Карт-Хадашту его исконные владения, а именно Ливию. А во-вторых, неужели ты всерьез надеешься сохранить за нами серебряные рудники?
— А почему нет? — Ганнон нервно покрутил в пальцах кубок, его глаза смотрели цепко и настороженно.
— А потому, что предложенную тобой границу нельзя защитить. Это всего лишь произвольно проведенная по карте черта. В тех местах нет ни рек, ни гор, ни крепостей, — с готовностью объяснил Антигон. — И потом, знай, что иберы к югу от границы немедленно восстанут, а сильно уменьшенное войско не сможет с ними справиться. В итоге мы потеряем всю Иберию, и, если весть об этом дойдет до Нумидии, восстания могут вспыхнуть во всей западной части Ливии. Но может случиться и так, что римляне закрепятся на севере Иберии и уже через три года тамошние племена поймут, что под властью пунов им жилось гораздо свободнее. Тогда они поднимутся, и пламя этого пожара неизбежно перекинется на юг. Ты невольно втягиваешь нас в войну, Ганнон, хотя вроде бы на словах хочешь ее избежать.
— Вообще-то мы могли бы сами уйти из Иберии…
Внезапно Антигон понял, что вождь «стариков» колеблется и уже далеко не так уверен в себе. Грек просиял и радостно осушил кубок.
— Теперь я понимаю… Совет чуть ли не единодушно согласился принять заложников из Заканты. Баркиды роздали добычу народу. Ты знаешь, что на вечернем заседании неминуемо потерпишь поражение. Значит, ты хочешь, чтобы я заставил Баркидов согласиться на уступки римлянам?
— Никто другой этого не сможет, — пухлые губы Ганнона растянулись в ехидной улыбке, но в змеиных глазах застыл страх.
— Считаю наш разговор законченным, — как бы сочувствуя, улыбнулся Антигон. — Напоследок скажу лишь, что, если Карт-Хадашт падет, Риму будет принадлежать вся Ойкумена. Или ты всерьез полагаешь, что Македония сможет остановить натиск легионов? А Афины, Пергам — это, сам понимаешь, несерьезно.
— Но Риму нужно не так много.
— Ему нужно все! Карт-Хадашт — последняя преграда на его пути. Египет уже давно исполняет волю Сената. Сирия далеко, и потом, Селевкиды всегда могут укрыться в горах Бактрии. Значит, все побережье Внутреннего моря окажется в руках римлян. Ты этого хочешь, Ганнон?
— Хочу — не хочу, какая разница, — пун брюзгливо поморщился. — Это же лучше, чем гибель.
— Ждет ли нас она, не знаю, но рабства точно не избежать. Нет, Ганнон, я не буду убеждать Баркидов ползать на брюхе перед Фабием. В своих расчетах ты забыл о Ганнибале и его армии. Неужели ты думаешь, что он покорно воспримет весть о выполнении желаний римлян!
— Посмотрим.
Еще до начала заседания Большого Совета Антигон успел встретиться с Бостаром и вождем «молодых», бывшим суффетом Бомилькаром, и убедил их непременно предоставить слово Ганнону.
Всю вторую половину дня Антигон провел в банке. За это время к ним зашло всего несколько посетителей. Город словно поник под незримой тяжестью. Антигон неоднократно подходил к окну и всякий раз убеждался, что жизнь в гавани вот-вот замрет. Значительно меньше стало кораблей, стоящих возле мола. Купцы, приказчики, ремесленники, стражники в темных плащах, капитаны, матросы и негры-носильщики толпились, разделившись на несколько групп, у свайного причала. Все ждали исхода судьбоносного заседания Совета. Даже обычно ярко горевшие огни в установленных на столбах больших каменных чашах вроде бы потускнели и едва-едва могли прорезать голубоватую пасмурную мглу.
Сумерки уже затянули город темно-синей паутиной, когда Бостар наконец вошел в банк. Антигон встретил его в просторной прихожей. Кроме них, в здании никого не было. Грек, видя, что никаких особых дел сегодня не предвидится, два часа назад разрешил всем служителям уйти домой. Бостара можно было ни о чем не расспрашивать. Его пепельно-серое лицо с ввалившимися щеками и потухшими глазами было красноречивее всяких слов.
— Война, — не спросил, а скорее утвердительно произнес Антигон.
— Им ничего другого и не нужно, — Бостар тяжело вздохнул и рухнул на сиденье.
— Рассказывай.
— А чего тут рассказывать! Римляне вошли внутрь с таким видом, будто им здесь уже все принадлежит. Суффеты из вежливости воззвали также к римским богам. И тут началось. Квинт Фабий, Марк Ливий, Луций Эмилий, Гай Лициний и Квинт Бэбий сорвали все попытки вести переговоры в обычной уважительной манере. После открытия заседания Фабий встал и холодным, равнодушным тоном спросил, давал ли Большой Совет свое согласие на осаду Ганнибалом Сагунта.
Бостар довольно похоже изображал надменного, недалекого римлянина. Он то набирал в грудь воздуха так, что жилы толстыми жгутами вздувались на шее, то вдруг втягивал голову между плеч, то, наоборот, вскидывал подбородок и презрительно поджимал губы.
Требование о выдаче Ганнибала поддержал только Ганнон Великий. Он долго разглагольствовал о мире и дружбе и не только предложил заключить союз с Римом, но и намекнул, что в качестве первого шага можно было бы вместе пойти походом на Ганнибала. Это вызвало такую бурю возмущения, что Ганнон поспешил сойти с возвышения для ораторов и больше ни разу не брал слова.
— Когда воцарилось спокойствие, Бомилькар спросил: «Если уж мы зашли далеко, то лучше оставим разговоры о Ганнибале, Заканте и Ибере. Скажите, что вам на самом деле нужно?» И тогда, представляешь, Тигго, Фабий подобрал полу своей тоги так, что получилось небольшое углубление, и сказал: «Здесь у меня война и мир. Выбирайте». Один из приверженцев Ганнона клокочущим от ярости голосом закричал: «Дай нам то, без чего ты сможешь обойтись!»
— И что же он готов с легким сердцем отдать? — в голосе Антигона прозвучала нескрываемая тревога.
— Конечно, мир, — сокрушенно вздохнул Бостар и потер слезящиеся глаза. — Но он его нам никогда не даст. Поэтому Фабий несколько минут стоял с глупым видом.
— А потом?
— Потом настал черед Бомилькара, — Бостар тряхнул головой, отгоняя усталость. — Поверь, это был величайший день в его жизни. Он встал, величавый, как статуя, и произнес следующую речь: «Хочу напомнить, что в отличие от римлян Карт-Хадашт соблюдает договор. Мы не разбойники и опять же в отличие от вас не берем чужое. Думаю, что Рим уже давно решил забрать у нас все, оставив лишь то, что содержится в твоем углублении, то есть воздух. Говори же, что собираешься нам дать». Римлянин распустил тогу и заявил: «Войну!» Что же теперь будет, мой старый друг?