ода подписывают между собой договор о дружбе. В заключение Ганнибал, напомнив о требованиях, выдвинутых в свое время римлянами во время переговоров о выводе войск его отца с Сицилии, также изъявил готовность освободить пленных за выкуп. Он долго думал и наконец решил назначить своим послом Карталона. Один из предводителей конницы отлично владел латынью и койне[149] и обладал острым прозорливым умом. Стратег с согласия старейшин предоставил ему право принимать самостоятельные решения и под честное слово отправил с ним в Рим десять пленных.
— Полагаешь, они вернутся?
— Не знаю, Тигго. У Рима весьма своеобразные представления о чести… Атилий Регул сдержал клятву, и, не погибни Эмилий Павел в битве, я бы послал в Рим именно его, поскольку консул точно бы вернулся. И потом, там он пользовался большим уважением. Подождем.
— Выпей еще глоток, стратег. Сирийское вино помогает забыть о мерзостях жизни.
— Да нет, хватит, — Ганнибал с улыбкой отставил кубок, — Завтра мне нужна свежая голова.
— Для чего?
— Для раздумий. Ведь если римляне отвергнут наши предложения, война будет продолжена.
Антигону показалось, что в словах стратега таится какой-то тайный смысл, и он неожиданно для себя спросил:
— Что ты еще поручил Карталону?
— Ты все замечаешь, Тигго, — довольно улыбнулся Ганнибал.
— У скаредных купцов обостренное внимание. Они всегда прислушиваются, приглядываются…
— Ну да, конечно, — с многозначительным видом протянул Ганнибал. — Только это между нами, мой друг. Поручение, данное мной Карталону, зиждется исключительно на честном слове стратега Ганнибала, сына Гамилькара Барки. Ни с кем из Совета я его не согласовывал, повторяю: ни с кем. Моему послу разрешено пойти на весьма значительные уступки…
— Говори, ну говори же. — Антигон скрестил руки на затылке и мельком глянул на откинутый войлочный полог. В проеме виднелся укрытый синеватой дымкой горизонт.
— А сам не догадываешься?
— Могу только предположить. К Карт-Хадашту отходят Иберия и Ливия, а Рим забирает всю Италию, включая прилегающие острова.
— Именно так. Эллинским городам предоставляется полное самоуправление, по это никак не коснется их союзнических отношений с Римом. Полная свобода торговли, никаких внутренних таможенных пошлин…
— То есть, как я понимаю, возврат к предвоенному состоянию с некоторыми изменениями. А что ты потребуешь взамен?
— Пусть вдвое уменьшат свою армию и флот и не посягают на независимость Эллады. Лучше всего подписать договор, к которому присоединятся Филипп, Птолемей, Антиох, Аттал и представители обоих союзов эллинских городов. И пусть будет принесена священная клятва во всех храмах между Римом, Дельфами и Вавилоном.
Антигон ничего не ответил. Ганнибал подался вперед, и его лицо — осунувшееся, потемневшее, с тяжелыми набрякшими веками, почти скрывавшими глаза, — показалось греку каким-то чужим, незнакомым. Немного помедлив, стратег продолжил:
— А ярость пусть срывают на галлах и германцах. Пусть захватывают Британию и Туле, но оставят в покое Ойкумену.
— По-твоему, Рим согласится?
— Нет! — Ганнибал оперся локтем о колено и с силой сжал подбородок.
Карталон вернулся через десять дней, в течение которых отряды Ганнибала окончательно вытеснили римлян из Апулии и даже совершили бросок до Самния. Римляне, как и ожидал Ганнибал, напрочь отвергли его предложения.
— Новым диктатором[150] они выбрали Марка Юлия Пера. На переговоры он прислал одного из своих ликторов[151].
— Ты изложил ему наши требования?
— Да, стратег. И подчеркнул, что мы готовы на еще большие уступки. Он выслушал меня и сказал, что доложит Сенату. Мне же было велено еще до захода солнца покинуть Рим.
— А пленные?
— Выкуп за них никто не заплатит, — хитро прищурившись, ответил Карталон. — Я уехал один. Возможно, они вернутся позднее.
Но никто из них не вернулся. Через несколько дней стало известно, что стоявшие в устье Тибра римские поенные корабли снялись с якоря и отплыли в Лилибей, диктатор Пера поставил во главе конницы опытного военачальника Марка Клавдия Марцелла, немедленно выехавшего в Канузий, чтобы собрать там остатки разгромленного под Каннами войска, а в Риме начали спешно вооружать подростков, рабов и выпущенных из тюрем преступников. Никто в Вечном городе не выразил готовности хотя бы начать переговоры о мире. Зато сенаторы решили умилостивить богов человеческими жертвами. На форуме[152] при огромном стечении народа были торжественно погребены живьем двое галлов.
После великой битвы прошло чуть меньше месяца, и Антигон опять собрался в дорогу. Ганнибал настоятельно попросил его отправиться послом к Филиппу Македонскому. В Иллирийском море безраздельно господствовал римский флот, и потому Антигону пришлось выучить послание наизусть, чтобы в случае досмотра при нем его не обнаружили.
Неподалеку от Салапии прямо на берегу, усеянном ракушками, шариками от сетей и мертвыми колючими рыбками, он договорился с рыбаками, и они за смешную плату — столько стоила дюжина их жалких лодок — доставили его в Македонию. Дороги в этом славном государстве напоминали огромные лужи, в которых недавно ворочались кабаны, на горных перевалах чуть ли не прямо у крепостных стен и подножий сторожевых вышек хозяйничали разбойники. Поэтому в Аполлонии, после гибели Пирра поддерживавшей дружеские отношения с Римом, Антигон, по совету греческих купцов, нанял для сопровождения двенадцать каппадокийцев, считавшихся превосходными стрелками из лука. Тем не менее ему самому также пришлось три раза окровавить подаренный Гамилькаром окороченный и заостренный меч. Долгий путь оказался мучительно трудным, Антигон окончательно почувствовал себя стариком и не переставал задавать себе один и тот же вопрос: почему пятый в этой династии носитель царского имени, поставивший перед собой цель покорить чуть ли не полмира, не может навести порядок в собственных владениях? Его войска не выдерживали никакого сравнения с римскими легионами. Тысяча ливийских пехотинцев под командованием такого способного человека, как Муттин, легко могла бы за четыре дня без особых потерь дойти до Пеллы. Столица Македонии с возвышавшимися посреди непролазной грязи роскошными мраморными дворцами навеяла греку мысль о том, что истинной причиной, побудившей Александра Великого отправиться на завоевание чужих земель, было его упорное нежелание жить в Пелле.
Филипп с восторгом воспринял предложение Ганнибала и легко согласился уже весной подписать соответствующий договор. Царь произвел на Антигона двойственное впечатление. С одной стороны, он подкупал своей ненавистью к Риму и искренним желанием оказать Ганнибалу помощь в борьбе с ним. Но одновременно он очень раздражал постоянными колебаниями и сомнениями. Македонец стремился показать себя мудрым и милостивым государем, но это желание противоречило его мстительной и жестокой натуре. К тому же он отличался невероятной скупостью. Человек, готовый рискнуть своим царством, приходил в ярость, проиграв в кости хотя бы один обол[153]. Филиппа можно было сравнить с его собственным мечом, который Антигон случайно увидел в день отъезда. В усыпанных драгоценными камнями золотых ножнах хранился изрядно затупившийся клинок.
На восточном побережье Италии он вновь оказался уже в начале на удивление теплой зимы. Погода вполне соответствовала настроениям людей. Во многих городах еще оставались римские отряды, но большинство апулийцев, гирпионов, бруттиев и почти все самниты, вынужденные покориться Риму после долгих и кровопролитных войн, открыто поддерживали Ганнибала. В свою очередь жители Тараса и Мегапонта тайно известили стратега о том, что присутствие римских войск не позволяет открыть ему ворота, однако не мешает им скрытно снабжать флот пунов продовольствием и водой.
Огорчила лишь давняя вражда двух самых больших городов Кампании. Капуя перешла на сторону Ганнибала, вынудив не менее древний, богатый и чрезвычайно удобно расположенный Неаполь стать еще более стойким союзником Рима.
Под непрерывный звон ударов о бронзовые щиты, возвещавших о восходе солнца, ворота медленно отворились, и толпа поселян, доставившая в город на продажу продукты, с радостным гулом хлынула внутрь. Антигон подождал, пока мимо него прогонят жалобно блеющих овец и недовольно мычащих быков, и вошел следом, ведя в поводу двух ослов.
За городской стеной несколько воинов — сытых, уже избалованных мирной жизнью — лениво потыкали древками копий его тюки и уже хотели было вновь начать любезничать со стоявшими возле караульни женщинами, отворачивающими смеющиеся раскрасневшиеся лица, но у начальника караула вызвали подозрение торчащие из-за пояса Антигона длинный кинжал и короткий меч. Он уже хотел было задержать грека, но, узнав друга стратега, почтительно поклонился и скрылся под сводами ворот.
Капуя не понравилась Антигону. Город показался ему чересчур упорядоченным и чистым. Жители, говорившие на латыни с каким-то странным акцентом, не без оснований считали Капую не менее древним городом, чем Рим. Он завоевал ее сто двадцать лет назад, а потом соединил с другими своими землями так называемой Аппиевой дорогой.
Капуанцы не забыли о былых свободах и восторженно встретили солдат Ганнибала. Улица, ведущая от одних городских ворот к другим, была устлана дорогими пестрыми коврами и усыпана знаменитыми местными розами. Под ликующие крики многотысячной толпы воины дошли по ней до квартала, где были щедро вознаграждены за лишения и страдания. Здесь имелись бани, доступные не только для богачей — те предпочитали ублажать свои тела в домах с высокими медными сводами, — и таверны, ничем не отличавшиеся от такого рода заведений в любом другом городе.