— Жаль, но вам пора выходить, — с нескрываемым сожалением произнес он.
Аркезилай уже ждал их на обочине дороги, тянувшейся к северо-западу от Массалии через гряду холмов. Под уздцы он держал двух мулов, груженных кожаными флягами, одеялами и набитыми едой дорожными сумами.
Через три дня они добрались до Родана, приобрели в маленькой речной гавани плоскодонку и долго плыли вдоль стоявшего стеной камыша. Внезапно Бомилькар сделал глубокий вздох.
— Пахнет солью, — удовлетворенно заметил он. — А значит, море уже близко. Мое море.
— К сожалению, римляне довольно скоро назовут его своим.
— Ну не будут же они властвовать над каждой его каплей! — Бомилькар с отвращением сплюнул за борт.
Под вечер они свернули в узкий залив и оказались в царстве воды и камыша, где земля была представлена только маленькими островками. Они уже не гребли, а отталкивались от дна шестами, которые то и дело застревали в вязком иле. Антигон сразу же вспомнил давний переход через болота Этрурии, когда густая черная жижа хватала их за ноги, как будто норовя утащить в свою жадную утробу. Перед глазами грека вновь отчетливо предстало лицо Ганнибала, замотанное повязкой со следами свежей болотной грязи. От грустных воспоминаний его отвлекло промытое течением русло, проходившее сквозь илистую массу. Постепенно оно расширилось, переходя в водную гладь. Здесь фламинго и цапли неподвижно стояли в воде, а журавли с печальными криками взлетали и уносились куда-то, озаренные красноватыми косыми лучами закатного солнца. Совсем близко от плоскодонки из воды вдруг вылетела большая рыба и с громким плеском упала обратно.
— Никого вокруг, — Бомилькар окинул внимательным взглядом протоку, — Интересно, где нас ждет обещанный корабль?
— Ты капитан, а не я, — слегка поморщился Антигон. — Где бы ты попробовал его спрятать?
— Только не очень близко к морю — там его могут заметить римляне. Но и не стаи бы чересчур далеко отплывать от устья — можно сесть на мель.
Антигон покачал головой, задумчиво разглядывая кончики грязных пальцев с черными ободками под ногтями, потом встал и, приложив руки ко рту, оглушительно крикнул:
— Та-а-а-а-а-нит! Ме-е-е-е-е-лькарт!
— Ну надо же, — криво усмехнулся Бомилькар. — Такого, признаться, я никак не ожидал! Упорно отвергавший богов Антигон, сын Аристида, теперь взывает к Танит и Мелькарту. Но вообще-то на твой крик может отозваться римское сторожевое судно. Хорошо, если они просто отправят нас обратно в Массалию. Но могут поступить гораздо проще…
— Ох, давно я не бил тебя, сын моего друга.
— Последний раз лет тридцать назад.
Подождав еще немного, они вновь принялись отталкиваться шестами от дна и вскоре увидели на поросшем жесткой травой островке рыбака в низко надвинутой на лицо войлочной шапке. Он не спеша выбирал сети, видимо поставленные на ночь.
— Эй, повелитель рыб, мы заблудились! — крикнул Бомилькар, направляя к нему лодку.
Рыбак еще несколько мгновений смотрел на воду, потом повернулся и медленно сдвинул шапку на лоб. Антигон не поверил своим глазам. Перед ним стояла Томирис.
Даже по прошествии одиннадцати военных лет в Карт-Хадаште отсутствовали признаки усталости. Не испытывал город также недостатка в каких-либо товарах или продовольствии, Улицы по-прежнему были заполнены толпами праздношатающихся мужчин и женщин, а возле бань мальчики, как обычно, зазывали посетителей звоном колокольчиков. Только больше стало разбогатевших на войне купцов. Они с важным видом восседали на мягких подушках, прикрепленных ремнями к спинам нарядно убранных мулов, и с откровенным пренебрежением поглядывали на прохожих.
Сразу же после прибытия Антигон вознамерился было вступить в открытую борьбу с Ганноном, но потом поддался уговорам Бостара, убедившего его в том, что Ганнон теперь уже не обладает прежним влиянием, поскольку Совет наконец решил предоставить Гадзрубалу и Магону в Иберии полную свободу действий.
Это решение было запоздалым и, как выяснилось, половинчатым. Под натиском Корнелия Гадзрубал с войском отступал на юго-запад, стремясь соединиться с Гадзрубалом Гисконом и Магоном. Но Публий Сципион показал себя способным учеником Ганнибала. Севернее Тартесса, близ Бэкулы, он сумел навязать противнику сражение и благодаря переходу на его сторону многочисленных иберийских племен располагал значительным превосходством в силах. Он применил тактику Баркидов, то есть атаковал прямо на марше, и Гадзрубал, видя, что сражения ему не выиграть, сумел почти без потерь отвести свои отряды.
Севернее Черных гор стратеги пунов и старейшины спешно собрались на военный совет. Гадзрубал и Магон предложили или соединить все три армии и разбросанные по разным гаваням корабли и попробовать разгромить Корнелия, или отступить на легко защищаемые позиции на юге и перебросить большую часть войска сухопутными и морскими путями в Италию. Старейшины, как обычно, не пришли к однозначному решению, а предпочли дробить силы. В результате Ганнибалу Барке предстояло двинуться на помощь брату и Гадзрубалу Гискону — защищать южные земли, Масиниссе с его тремя тысячами всадников — совершать набеги на враждебные племена, а Магону — вербовать новых воинов на Балеарских островах.
Несколько более радостные сообщения поступили с Востока. Заключивший союз с Римом царь Пергама Аттал, потерпев поражение, удалился в свои владения и в лучших эллинских традициях какое-то время воевал с царем Вифинии. Родос[163], оставшийся в стороне от бурных событий, построил за эти годы огромный флот и стал крупнейшей морской державой в восточной части Ойкумены. Теперь его правители вместе с Птолемеем пытались добиться заключения мира между Филиппом Македонским и Римом.
Антигон в очередной раз отказался от любых попыток найти хоть какую-то логику и смысл во всех этих событиях и решениях. В то время как римский флот опустошал побережье Ливии, пунийские корабли оказались разбросанными по всему Внутреннему морю. Очевидно, в Совете вообще толком не знали, сколько всего у них военных судов. Даже Ганнон Великий вряд ли бы мог правильно ответить на этот вопрос. По слухам, семидесятидвухлетний старик серьезно заболел и вот уже несколько месяцев не появлялся на заседаниях Совета.
Прибыль, получаемая «Песчаным банком», и хранившееся там даже после всех затрат еще весьма значительное состояние Барки позволяли пока оказывать помощь его сыновьям. Антигон взял из хранилища тысячу талантов серебра, завербовал три тысячи ливийцев и две тысячи нумидийцев, прикупил еще военного снаряжения и осенью вместе с воинами и оставшимися семьюстами талантами отбыл в Италию.
Главный лагерь Ганнибала находился в ста стадиях от Метапоита. Сам стратег и его ближайшие сподвижники расположились в хорошо укрепленном селении, стоявшем на холме прямо на берегу Брадана — реки, разделявшей Луканию и Апулию. Отсюда было очень легко добраться до важнейших дорог, ведущих из Лукании в Бруттий.
Как и в Карт-Хадаште, Антигон здесь также не обнаружил ни малейших признаков уныния, но совсем по иной причине. Стратег по-прежнему заражал верой в победу и кутавшихся в теплые накидки ливийцев, и нумидийцев, и меченосцев из Иллирийских гор, даже в холод предпочитавших ходить лишь в фартуках и неизменных светлых горностаевых шапках.
Антигон знал, что многих он уже никогда не увидит. Два года минуло с того дня, когда Муттин совершил роковой для себя поступок и перешел к римлянам. За это время в сражениях погибли Магарбал и Гадзрубал Седой. Сын старого Бомилькара Ганнон, несмотря на несколько проигранных битв по-прежнему считавшийся лучшим военачальником после Ганнибала, возглавлял половину войска, разбросанного по многочисленным крепостям и лагерям Бруттия.
В день зимнего солнцеворота они сидели на террасе и пили вино вперемежку с горячим травяным настоем. Стратег вопреки обыкновению почти не принимал участия в разговоре. Он сидел, прислонившись затылком к стене, и время от времени нервно теребил красную повязку на незрячем глазу. Внизу, на узкой прибрежной полосе, светловолосые галлы с палками и деревянными щитами разыгрывали штурм римского лагеря. Обучавший их этому целую неделю молодей пун скромно стоял в стороне в окружении Примерно трехсот наемников, среди которых почти не было сведущих в военном деле иберов и ливийцев. Зато здесь присутствовали в большом количестве совершенно неопытные сыновья бруттийских крестьян, соблазненные большим жалованьем и возможностью поживиться за счет противника, а также луканцы, кампанцы и греки из Метапонта. Антигон прошелся взглядом по лицам новобранцев и поразился их различию. Только Ганнибал мог поддерживать дисциплину в этом разноязыком, разноплеменном воинстве и вести его от победы к победе.
— Многие италийские греки предпочитают умереть рядом с Ганнибалом, чем жить под властью римского наместника. — Новый начальник конницы Бонкарт лишь вдохнул аромат вина и поставил чашу на стол.
— Почти десять лет прошло с тех пор, как я очищал от льда, снега и дерьма твой лагерь на берегу Треббии, стратег, — мрачно сказал Антигон. — Если бы вы знали, как я тоскую по тем славным временам.
— Не десять, а целых тысяча лет, владелец «Песчаного банка», — назидательно произнес Бонкарт. — Признаться, ты внешне почти совсем не изменился.
— Перестань, я уже тогда был очень стар.
— А мне было только двадцать четыре года, когда мы перешли Ибер. — Бонкарт провел пальцем по шраму, пересекавшему лицо от уха до подбородка, и коснулся испещренного морщинами лба, — Теперь же я чувствую себя семидесятипятилетним стариком.
— Как вы оба замечательно считаете, — криво усмехнулся Созил. — Двадцать четыре и тысяча — получается семьдесят пять.
Во двор бесшумно, как будто паря в воздухе, вошла стройная красивая женщина в наброшенной поверх хитона подбитой шерстью накидке. Ганнибал открыл глаз и ласково улыбнулся ей.
— О повелитель моего сердца, — в ее взгляде было столько нежности, что Антигон невольно позавидовал стратегу, — Один из воинов хочет поговорить с тобой. Сказать ему, что ты отдыхаешь?