ен, ибо людская злоба помогает взрослеть. Эмма желала моей смерти — я знал это с трех годов. Еще бы, я стоял, по ее беззаконному мненью, между ее старшим сыном и столом. Однако ж не все даны — язычники, средь них много добрых христиан. Один из таких, именем Вальгар, был мне дядькою. Он и увез меня подальше от Британии, Дании и Нормандии. А вскоре после Канут прогнал прочь Эмму — она уж не была ему нужна! Свободный и от меня, и даже от сыновей Эммы, он объявил наследником своего сына. Так он и царит с той поры, и терзает мой народ.
Воистину, судьбы наши совпадали самым удивительным образом! В ответ я рассказал князю Эдварду о своих злоключеньях, утаив только, сам не зная почему, все, что касалось ведовства.
После долгого и жаркого спора, мы пришли, наконец, к одному решению: я должен был ехать за подмогой к Великому князю. Не один век княжество мое стережет Степь… Неужто Ярослав откажет мне? Князь Эдвард вызвался ехать со мной. Решено было выступить в путь с утра. Правда, я уже несколько часов как чувствовал себя не совсем здоровым: вероятно из-за ожога меня то знобило, то кидало в жар, а голова была тяжелой, будто налитая свинцом. Но я умолчал об этом: мне не хотелось терять времени.
Глава четвертая
Мы выехали на рассвете. Князь Эдвард сказал мне, что до Киева не более полусуток пути. Ему не хотелось брать с собой провожатых, я не настаивал.
Дорога вилась холмами душистого соснового бора.
— Взгляни, rex, — Эдвард Эдмундович показал рукой, — в той стороне лежит дивной красоты озеро, скрытое лесом. Вода его напоминает серебро, а у берегов — сплошь растут белые лилии. Я называю его Озером слез, как называлось то озеро, владычица которого дала Мерлину и Артуру волшебный меч…
— Я тоже очень люблю эту историю… До чего здорово иметь волшебный меч, как у Артура! А помнишь ли, князь Эдвард, как Артур, когда умирал, велел рыцарю Борсу бросить меч обратно в озеро?
— Кто же еще мог владеть этим мечом?! После смерти Артура место его было только снова в озере, у озерной владычицы. Скажи, rex, а в ваших озерах есть озерные девы?
— Они называются у нас русалками, — и я отер со лба пот: несмотря на нежаркую утреннюю пору, я едва держался в седле, и за последний час не раз сожалел о том, что не отложил на день путешествия в Киев.
— Русалки… Не золотого ли цвету у них волосы, — негромко и задумчиво проговорил князь Эдвард. — Но что с тобой?! Ты бледен как снег, rex Влэдимэр!
— Пустое, Эдвард Эдмундович! Я утомлен немного… — больше всего мне хотелось упасть тяжелой головой на холку коня, я усилием воли не давал себе клониться вперед…
— Спешимся, rex! Тебе надобен отдых!
Голос князя Эдварда донесся до меня как будто издалека. Словно мутная пелена закрыла белый свет от моих глаз, и я почувствовал, что поводья выскальзывают из моих рук.
…
Сквозь дрему мне слышался колокольный перезвон: звучный, многоголосый, казалось, он шел отовсюду… Золотой звон, золотой солнечный свет… Свет падал мне в лицо, струясь через окно широкими радостными лучами. «Звонят к утрене», — подумал я.
Какой золотой звон…
…Когда я проснулся был уже день.
Стыдно так долго спать! Но так не хочется поднимать голову от подушки… До чего странные снились мне сны!
Не хочется вставать… А все-таки что-то в снах этих привиделось неспроста… Князь Глеб действительно замышляет против меня злое…
Все же пора подниматься, почему меня не будил никто до сих пор?
Но увы мне! Окончательно открыв глаза, я понял, что нахожусь не в палатах дворца моего Ведова, как показалось мне в полусне…
В горнице, которую я увидел, мне никогда не доводилось бывать прежде. Была она просторной, убранной красиво и богато: ковры на полу, светлое резное дерево, стол и лавки — крыты малиновым аксамитом, множество привозных вещей темного китайского лаку, кости…
Мой меч, моя кольчуга и платье — сложены на лавке.
У наполненного водой медного рукомойника — льняное полотенце, вышитое красным шелком, душистое византийское мыло…
Кому принадлежит гостеприимный этот кров?
Я наскоро умыл лицо, поспешно оделся, расчесав волосы, скрепил их, по своему обыкновению, серебряным ободком, и отворил дверь…
Человек, сидевший в соседней горнице с книгой в руках, поднял голову.
— Ты долго спал, rex Влэдимэр, — произнес он негромко.
Это был Эдвард.
— Где мы находимся, Эдвард Эдмундич? — спросил я, недоумевая.
— При дворе Малескольда. Мы в Клеве, золотом сердце Гардарики…
— В Киеве?! — Я поспешно подошел к окну. Сквозь светлую слюду видны были горящие на солнце золотые купола… Теперь мне понятен стал слабый, но непрерывный шум, который доносился откуда-то снаружи, это был гул многолюдных киевских улиц. Золотое сердце Гардарики…
Но радость моя исчезла в тот же миг.
— Ты занедужил от сильного утомления, rex Влэдимэр. Моя вина — надобно было уговорить тебя отдохнуть день-другой прежде, чем выступать в путь… К счастью, вовремя подоспел твой телохранитель, он и помог мне перевезти тебя в Киев.
— Мой телохранитель?!
— Да… Видать, ты не совсем еще здоров, rex, — засмеялся Эдвард Айронсайд.
— Эдвард Эдмундович, князь Ярослав Владимирович ждет тебя к себе, и спрашивает о здравии князя Владимира Ростиславича. — В дверях стоял высокий широкоплечий отрок с открытым приветливым лицом.
— Не замедлю быть. Отдыхай, rex Влэдимэр, — улыбнулся мне Эдвард и вышел в другую дверь.
— Спасибо за заботу Великому князю, — ответил я отроку. — Я нуждаюсь только в отдыхе.
Но в дверях я задержал его неожиданной для меня самого просьбой.
— Постой-ка! Пришли ко мне… моего телохранителя.
Глава пятая
Я опустился на лавку: золотое многоглавье киевских улиц уже ничуть не занимало моего воображения… Кто сейчас войдет?
Мой телохранитель… Так назвался этот человек Эдварду Эдмундичу…
Князь Глеб, мой недруг, знает, вероятно, что я остался жив… Наемный убийца? Но почему тогда он помог перевезти меня в Киев?
Эти мысли стремглав пронеслись у меня в голове: рука моя невольно потянулась к рукояти меча…
Дверь отворилась.
На пороге возник высокого роста (головой он доставал притолоку) человек, очень широкий в плечах, прямой и крепкий в стане — казалось, он занял весь дверной проем. На нем был серый плащ, серые же ноговицы, рубаха небеленого полотна… Чисто, ладно, но проще, чем у любого гридня. На поясе — меч, меч хорош… Суровое худое лицо: близко посаженные серо-желтоватые глаза. Жесткие, цвета пепла, волосы по плечи.
Я не знал этого человека. Более того, я мог бы поклясться, что никогда не встречал его прежде. И все — же что-то в нем показалось мне знакомым…
— Здрав будешь, княже, — поклонился он, подойдя ко мне. Я отметил, что поступь его странно бесшумна для такого могучего сложения.
— Кто ты есть?
— Телохранитель твой, княже, — по губам его пробежала усмешка. Я вскочил на ноги: от гнева кровь прилила у меня к лицу.
— Меня послал за тобой вслед волхв. Отныне я должен служить тебе, Владимир Ростиславич, князь Ведовской. Отныне и до тех пор, пока ты не сядешь в Ведове.
— Ладно, коли так, — (про себя я удивился невольно тому, что старый волхв, который, как думалось мне прежде, месяцами не видит людей, имеет столь верных слуг… Но я был немало обрадован, что загадка разрешилась так…) — Но ты не сказал своего имени.
— Волвич.
Языческое имя… А какое еще может быть имя у посланца волхва? Я невольно улыбнулся.
— Благодарю и волхва и тебя. Не стану лгать — мне надобна сейчас такая помощь.
— Потому она и дана тебе, княже. — Волвич еще раз поклонился и вышел.
…
Я снова подошел к окну и распахнул его: стайка воробьев, спугнутая этим, слетела с подоконника… Посмотрев им вслед, я подумал о том, что птицы, наверное, с высоты своего полета, могут видеть такой огромный город, как Киев, так, как не могут его видеть люди… Как не могут люди. Но ведь я — могу! Не орлом, орла сразу заметят… в городе лучше оборотиться воробьем… Я хочу оборотиться!
…На этот раз я почувствовал только головокружение: показалось, что пол горницы стремительно летит мне навстречу, а все вещи вокруг молниеносно увеличиваются в размерах.
…Я взлетел на подоконник и выпорхнул в окно. Как непохож оказался порхающий полет маленькой пташки на стремительный лет орла!.. Будто по ступенькам сбегаешь вприпрыжку во двор ранним утром, торопясь вскочить на коня! Сердце стучит часто и весело…
Вон он какой — Киев!
…Голубое небо подпирают золотые купола церквей, к ним тянутся кровли двух и ярусных домов… Дома белокаменные и деревянные красиво блестят разноцветьем слюдяных окошек… А какие толпы народу на улицах! Деревянные мостовые, отполированные тысячами ног, блестят как пол в горнице… Вот — летящим веселым шагом идут три девочки лет по двенадцати-тринадцати. Все три — с открытыми головами, толстые косы бьют по тоненьким спинам. Все три — в простых скромных летниках — день будний, рядиться невмесно… В руках у них — вышитые стеклянным бисером мешочки… Ясно! Эти девочки учатся в школе. В других городах еще нет школ для девочек, а в Киеве она есть уже несколько лет. Пролетев над ними, я слышу разговор…
— Пракседа, а за что тебя нынче бранил отец Александр? — спрашивает одна.
— Ой, не спрашивай, Елсвея! — весело отвечает вторая. — Противный грек рассказал ему, что я всю неделю была на последнем месте по логике!
— Ох, девочки, Прасковья, Елена, ну нельзя же так! — всплеснув руками, говорит третья. — Сколько раз нам говорили в школе, что нельзя называть друг друга языческими именами!
— Да, Ирина, ты права! — говорит Прасковья-Пракседа. — А мы с Еленой хотим сбегать сейчас на пристань, поглядеть на каких ладьях в этот раз прибыл Гаральд с варягами… Ты пойдешь?
— Нет, не могу — обещала матери сразу после уроков — домой. До завтра! — девочка, названная Ириной, скрывается с широкой улицы в переулок.