й он избрал Гарри, — правда, того нечасто удавалось поймать. Ни за что не скажешь по внешнему виду, но Гарри очень быстро бегал.
Гарри всегда был чересчур маленьким и тощим для своего возраста, — возможно, сказывалась жизнь в тёмном чулане. А ещё меньше и тоньше он казался оттого, что всю свою одежду донашивал за Дадли, а кузен был крупнее него раза в четыре. У Гарри было худое лицо, угловатые колени, чёрные волосы и ярко-зелёные глаза. Он носил круглые очки, перемотанные посередине толстым слоем клейкой ленты, потому что Дадли периодически бил его в нос. Единственное, что нравилось ему в собственной внешности — тонкий шрам на лбу, похожий на молнию. Он был у Гарри, насколько тот помнил, с самого раннего детства, и первый вопрос, который он задал тёте Петунии — откуда взялся шрам.
— Это из-за той аварии, в которой погибли твои родители, — недовольно ответила она. — И не задавай вопросов.
«Не задавай вопросов» — главное условие мирных отношений с дядей и тётей.
Дядя Вернон вошёл в кухню, когда Гарри переворачивал на сковороде бекон.
— Причешись! — гаркнул он в качестве утреннего приветствия.
Примерно раз в неделю дядя Вернон, осуждающе глядя на Гарри поверх газеты, заявлял, что племянника нужно подстричь. Гарри, должно быть, стригли чаще, чем всех его одноклассников, вместе взятых, но смысла в этом не было никакого, — волосы у него очень быстро росли и, к тому же, торчали в разные стороны.
Когда появились Дадли с матерью, Гарри уже жарил яичницу. Кузен был очень похож на своего отца: круглое розовое лицо, короткая шея, маленькие водянистые голубые глазки и густые светлые волосы, аккуратно лежавшие на большой жирной голове. Тётя Петуния всегда твердила, что Дадли похож на ангелочка, — Гарри же про себя звал его «хрюнь-манюнь».
Гарри расставил на столе тарелки с яичницей и беконом, — что оказалось весьма непрото, ведь там почти не осталось места. Дадли между тем пересчитал свои подарки. Лицо его разочарованно вытянулось.
— Тридцать шесть, — буркнул он, исподлобья глядя на родителей. — Это на два меньше, чем в прошлом году.
— Дорогой, ты пропустил подарок тётушки Мардж, смотри, вот он, под большой коробочкой от мамочки и папочки.
— Ладно, но тогда получается всего тридцать семь, — процедил Дадли с побагровевшим лицом.
Гарри, распознав симптомы приближающейся истерики, начал торопливо, как волк, заглатывать бекон, — мало ли, кузен перевернёт стол.
Тётя Петуния, очевидно, тоже заметила надвигающуюся опасность и затараторила:
— И мы купим тебе ещё два подарка, пока будем гулять. Как тебе это, пупсик? Ещё два подарочка. Хорошо?
Дадли задумался. Тяжело задумался. И, наконец, медленно проговорил:
— Значит, у меня будет тридцать… тридцать…
— Тридцать девять, мой сладенький, — подсказала тётя Петуния.
— А-а, — Дадли тяжело плюхнулся на стул и схватил ближайший свёрток. — Тогда ладно.
Дядя Вернон хохотнул.
— Наш малец знает себе цену, — прямо как отец. Молодчина, Дадли! — он взъерошил сыну волосы.
В это время зазвонил телефон, и тётя Петуния поспешила к трубке; Гарри и дядя Вернон между тем наблюдали, как Дадли распаковывает гоночный велосипед, видеокамеру, самолёт с дистанционным управлением, шестнадцать новых компьютерных игр и видеомагнитофон. Он уже срывал обёртку с золотых наручных часов, когда вернулась тётя Петуния, рассерженная и обеспокоенная.
— Плохо дело, Вернон, — обратилась она к мужу. — Миссис Фигг сломала ногу. Она не сможет забрать его, — она дёрнула головой в сторону Гарри.
От ужаса у Дадли отвисла челюсть, а сердце Гарри радостно подпрыгнуло. Каждый год, в день рождения Дадли, Дёрсли, забирая сына и кого-нибудь из его друзей, отправлялись в парки аттракционов, в кафе, в кино. Гарри же они оставляли на попечении миссис Фигг, сумасшедшей старухи, жившей за две улицы от них. Весь её дом насквозь пропах капустой, а сама хозяйка вдобавок заставляла мальчика рассматривать снимки всех кошек, живших у неё в разное время.
— Ну, что теперь? — вопросила тётя Петуния, злобно зыркнув на Гарри, словно это он всё подстроил. Тот понимал, что миссис Фигг следует посочувствовать, но это было нелегко, — ведь теперь целый год отделял Гарри от того момента, когда ему снова придётся созерцать фотографии Тибби, Снежка, мистера Лапки и Хохолка.
— Мы можем позвонить Мардж, — предложил дядя Вернон.
— Не глупи, Вернон, она терпеть не может мальчишку.
Дёрсли всегда обсуждали Гарри в таком тоне, словно его не было рядом, — или же словно он был чем-то безмозглым, вроде слизняка, и всё равно не мог сообразить, о чём речь.
— А как насчёт твоей подруги — как же её — Ивонны?
— В отпуске на Майорке, — отрезала тётя Петуния.
— Вы можете просто оставить меня здесь, — с надеждой вмешался Гарри (тогда бы он в кои-то веки посмотрел по телевизору, что захочет, а, может быть, даже поиграл на компьютере Дадли).
Вид у тёти Петунии был такой, точно она проглотила лимон.
— Чтобы потом вернуться, а от дома остались одни развалины? — прорычала она.
— Да не взорву я дом, — запротестовал Гарри, но его уже никто не слушал.
— Может, мы возьмём его с собой в зоопарк, — неуверенно начала тётя Петуния, — и запрём в машине…
— Машина вообще-то новая, его одного я в ней не оставлю…
Дадли разрыдался. То есть, на самом деле он вовсе не плакал, — в последний раз с ним это случилось несколько лет назад, но он знал: стоит ему скривить лицо и завыть, как мамочка исполнит любую его прихоть.
— Лапочка мой, Дадлюшка, не плачь, мамуля не позволит ему испортить твой праздник!
— Я… не хоч-чу… чтобы он… ехал с нами! — голосил Дадли в промежутках между фальшивыми всхлипываниями. — Он всегда всё п-портит!
Он состроил Гарри мерзкую рожу, высунувшись из-за спины матери.
Внезапно в дверь позвонили.
— О Господи, это они! — с отчаянием воскликнула тётя Петуния, и вскоре в кухню вошёл лучший друг Дадли, Пьерс Полкисс, со своей матерью. Пьерс был костлявым мальчишкой, сильно напоминавшим крысу. Именно он скручивал руки за спину жертвам Дадли, чтобы тому было удобнее их бить. Дадли моментально прекратил свой притворный плач.
Полчаса спустя Гарри, не смея поверить в своё счастье, уже сидел на заднем сиденье машины дяди Вернона, рядом с Пьерсом и Дадли, — впервые в жизни он ехал в зоопарк. Дядя с тётей так и не придумали, куда бы его сбагрить, но, прежде чем Гарри залез в автомобиль, дядя Вернон отвёл его в сторону.
— Предупреждаю тебя, — прошипел он, приблизив побагровевшую физиономию к самому лицу Гарри, — предупреждаю, хоть один фокус — и ты просидишь в чулане до Рождества.
— Да я и не собирался, — пообещал Гарри, — правда…
Но дядя Вернон ему не поверил. Ему вообще никто никогда не верил.
Всё дело в том, что с Гарри часто происходили странные вещи, и бесполезно было объяснять дяде с тётей, что он тут ни при чём.
Например, однажды тёте Петунии надоело, что Гарри приходит из парикмахерской в таком виде, будто там и не был; вооружившись кухонными ножницами, она остригла его почти налысо, оставив лишь небольшую чёлку, дабы «прикрыть этот кошмарный шрам». Дадли чуть не лопнул со смеху при виде Гарри, а тот провёл бессонную ночь, представляя, что с ним завтра будет в школе, где уже и так смеялись над его мешковатой одеждой и сломанными очками. Однако следующим утром он обнаружил, что волосы выглядят точно так же, как и до того, как тётя Петуния его обкорнала. За это Гарри неделю просидел в чулане, хоть и пытался объяснить, что понятия не имеет, почему волосы отросли так быстро.
В другой раз тётя пыталась заставить Гарри надеть кошмарный старый свитер Дадли (коричневый с оранжевыми помпонами). Казалось, чем усерднее она натягивала на него свитер, тем меньше он становился, пока, наконец, не съёжился до того, что был бы впору кукле, но уж никак не Гарри. К счастью, тётя Петуния решила, что свитер сел после стирки, и обошлось без наказаний.
Но был и случай, когда он влип в серьёзные неприятности, — его заметили на крыше школьной столовой. Банда Дадли, как обычно, гналась за ним, и вдруг, к удивлению Гарри — а также всех остальных — он оказался на трубе. Директриса послала Дёрсли гневное письмо, сообщив в нём, что Гарри лазает по школьной крыше. Но всё, что тот хотел сделать (как он кричал дяде Вернону через запертую дверь чулана) — это перепрыгнуть через мусорные баки за дверью столовой. Сам Гарри решил, что, когда он прыгал, его подхватил порыв ветра.
Но сегодня всё должно было пройти гладко. Даже общество Дадли и Пьерса стоило того, чтобы провести день не в школе, не в чулане и не в пропахшей капустой гостиной миссис Фигг.
По дороге дядя Вернон жаловался тёте Петунии на всё вокруг. Он вообще любил пожаловаться: на подчинённых, на Гарри, на совет директоров, на Гарри, на банк, на Гарри, — и это была лишь часть его излюбленных тем. Сегодня главным объектом его претензий стали мотоциклы.
— …носятся как ненормальные, хулиганы чёртовы, — проворчал дядя Вернон, когда их обогнал байкер.
— А мне сегодня приснился мотоцикл, — сообщил Гарри, вдруг вспомнив свой сон. — Он летел по небу.
Дядя Вернон чуть не въехал в идущую впереди машину. Он резко развернулся к Гарри (лицо его походило на гигантскую свёклу с усами) и заорал:
— МОТОЦИКЛЫ НЕ ЛЕТАЮТ!
Дадли и Пьерс захихикали.
— Да-да, я знаю, — быстро согласился Гарри. — Это был просто сон.
Он уже жалел, что раскрыл рот. Если и было в его поведении что-то более ненавистное родственникам, чем когда он задавал вопросы, — так это когда он говорил о чём-то необычном, неважно, видел ли он это во сне или даже в мультфильме — им, похоже, казалось, что у него могли появиться какие-то нездоровые идеи.
Суббота выдалась солнечной, и в зоопарке было полно людей с детьми. На входе Дёрсли купили Дадли и Пьерсу по большому шоколадному мороженому, а Гарри достался дешёвый фруктовый лёд с лимонным вкусом, — и то лишь потому, что они не успели увести его от прилавка прежде, чем улыбчивая продавщица спросила, чего он хочет. Тоже неплохо, думал Гарри и лизал фруктовый лёд, наблюдая за чешущей голову гориллой, — та ужасно напоминала Дадли, разве что волосы были тёмные.