В дальнем углу ателье на табуреточке стоял мальчик с бледным, островатым лицом, и другая ведьма подкалывала на нём чёрную мантию. Мадам Малкин поставила Гарри на соседнюю табуреточку, облачила его через голову в мантию и тоже принялась подкалывать.
— Привет, — сказал мальчик. — Тоже в Хогвартс?
— Да, — ответил Гарри.
— Мой отец в соседнем магазине, покупает учебники, а мать через дорогу выбирает палочку, — сказал мальчик. Говорил он в нос, скучающим голосом. — Потом я их потащу смотреть на гоночные мётлы. Кто это придумал, что в первый год их запрещается приносить? Я думаю уломать отца, чтобы он мне одну купил, уж как-нибудь я её протащу.
Мальчик живо напомнил Гарри о Дадли.
— А у тебя своя метла есть? — продолжал мальчик.
— Нет.
— В квиддич играешь?
— Нет, — ответил Гарри, поскольку не имел ни малейшего представления, что это такое.
— Я играю. Отец говорит, что будет просто преступление, если меня не выберут играть за мой колледж, и надо сказать, что в этом я с ним согласен. Ты уже знаешь, в каком ты будешь колледже?
— Нет, — снова сказал Гарри, чувствуя себя всё глупее и глупее.
— Ну да, конечно, заранее никто не знает наверняка, но я точно знаю, что попаду в Слизерин, вся моя семья его кончала. Представь, каково учиться в Хафлпафе — я бы сбежал, а ты?
— Хм-м, — пришлось сказать Гарри, как ни хотелось ему придумать что-нибудь более содержательное.
— Эй, погляди-ка на это страшилище! — сказал вдруг мальчик, указывая в окно. Перед ателье стоял Хагрид; он широко улыбался и кивал на две здоровенных порции мороженого, которые он держал в руках, давая Гарри понять, что зайти он не может.
— Это Хагрид, — сказал Гарри, радуясь, что ему было известно что-то такое, чего мальчик не знал. — Он в Хогвартсе работает.
— А-а, — протянул мальчик, — слыхал. Он там вроде прислуги, верно?
— Он там смотритель, — поправил Гарри. Мальчик ему нравился всё меньше и меньше.
— Ну, вот же я и говорю. Говорят, он дикий какой-то — живёт в хижине на задворках школы, напивается время от времени до беспамятства, пытается колдовать и устраивает пожар у себя под кроватью.
— По-моему, он просто замечательный, — холодно ответил Гарри.
— Да ну? — сказал мальчик, фыркнув. — Он что, с тобой, что ли? А где твои родители?
— Умерли, — коротко сказал Гарри. Обсуждать с мальчиком эту тему ему не хотелось.
— Очень жаль, — отозвался тот, хотя было видно, что ему нисколько не жаль. — Они хоть были нашего сорта?
— Они были колдун и ведьма, если тебя это интересует.
— Я считаю, что прочих пускать и не следует. Как ни старайся, всё равно будет не то, их же никто не воспитывал должным образом. Представляешь, некоторые и про Хогвартс-то не знают, пока письмо не придёт. Нет, надо оставить только чистокровные, старые колдовские семьи. Кстати, а твоя фамилия как?
Гарри не успел ответить — мадам Малкин перебила его, провозгласив «Вот и всё, дорогой», и он, радуясь подвернувшемуся поводу прекратить неприятный разговор, спрыгнул с табуретки.
— Ну, значит, в Хогвартсе встретимся, — сказал гнусавый мальчик ему вдогонку.
Гарри поглощал мороженое, которое купил для него Хагрид (шоколадное пополам с малиновым, сверху посыпанное орехами), в полном молчании.
— В чём дело? — спросил Хагрид.
— Всё в порядке, — соврал Гарри.
Они зашли купить пергамент и перья. Найдя бутылочку чернил, которые на каждой букве меняли цвет, Гарри немного развеселился. Когда они выходили из магазина, он спросил:
— Хагрид — а что такое квиддич?
— Раздери меня напополам! Я всё забываю, Гарри, как много ты ещё не знаешь. Даже про квиддич!
— Мог бы и не издеваться, — мрачно заметил Гарри, и рассказал Хагриду о мальчике в ателье.
— …а ещё он сказал, что из муглевых семей никого и принимать не надо…
— Да только ты-то не из муглевой семьи! Знал бы он, кто ты такой… Ежели его родители — колдовской народ, он про тебя с детства слыхал. Ты вспомни, как в «Дырявом Котле» все ломанулись, тебя увидавши. Да что он вообще понимает! Из всех, кого я видал, наилучшие были из самых распотомственных муглей — возьми хоть твою маму! С такой-то сестрицей!
— Так что же такое квиддич?
— Это спорт такой, Гарри. Наш, колдовской. Ну, примерно как… как футбол у муглей. За него все болеют. Играют только вот на помелах, и мячик не один, а четыре… и… ну, в общем, так на пальцах не объяснишь.
— А кто такие Слизерин и Хафлпаф?
— Это колледжи в Хогвартсе. Их всего четыре. Про Хафлпаф всегда говорят, что там одни бездари, но…
— Спорим, я буду в Хафлпафе, — безнадёжно сказал Гарри.
— По мне уж лучше так, чем Слизерин, — сказал Хагрид неожиданно сурово. — Все колдуны, которые в черноту свернули — все, как один, из Слизерина вышли. И Сам-Знаешь-Кто меж ними.
— Воль… ой, то есть Сам-Знаешь-Кто учился в Хогвартсе?!
— Давным-давно, — сказал Хагрид.
Учебники они купили в магазине «Флориш и Блоттс», стены которого были сплошь заставлены высокими, под потолок, полками, набитыми самыми разными книгами: тяжеленными, как булыжники, в кожаных переплётах; малюсенькими, не больше почтовой марки, обёрнутыми шёлком; исписанными непонятными значками; некоторые были и вовсе пустыми, без единой буквы. Даже Дадли, который в жизни своей ничего сам не прочёл, наверняка не отказался бы заиметь себе парочку. Гарри так вцепился в «Сглазы и противосглазы — как приворожить друзей и отомстить врагам при помощи новейших заклинаний: облысение, кисельные коленки, типун на язык и многое, многое другое» профессора Виндиктуса Виридиана, что Хагриду пришлось его оттаскивать.
— Я только хотел посмотреть, как бы мне сглазить Дадли.
— Не то, чтобы я не был двумя руками за, но на муглях колдовство применять запрещается. Если не считать экстренных случаев, конечно, — строго сказал Хагрид. — Да и не получится у тебя, тебе ещё до такого учиться и учиться.
Купить золотой котёл Хагрид тоже не позволил («Сказано же в списке — оловянный!»), зато они приобрели отличные весы для отмеривания составляющих в зелья и складной медный телескоп. Потом они посетили аптеку, в которой было так интересно, что Гарри почти забыл про жуткую вонь, стоявшую внутри — как смесь тухлых яиц и гнилой капусты. На полу стояли бочки чего-то склизкого; полки были заставлены банками с травами, корнями и разноцветными порошками; с потолка свисали связки перьев и гирлянды клыков и когтей. Пока Хагрид получал у продавца незатейливые припасы для первых зелий Гарри, сам Гарри изучал серебристые рога единорогов (двадцать один галеон за штуку) и крохотные, чёрные, блестящие тараканьи глаза (пять кнутсов черпак).
Когда они вышли из аптеки, Хагрид снова сверился со списком.
— Ну, одна палочка осталась… Стой, погоди! Я ж тебе ещё подарок не купил, на день рождения.
Гарри покраснел.
— Хагрид, ты вовсе не должен…
— Мало ли, чего я не должен. Вот что, подарю-ка я тебе зверюшку. Только не жабу, они уж сто лет как из моды вышли, тебя ещё засмеют, чего доброго… А кошек я не выношу, я от них чихаю. Я тебе сову куплю. Всем детишкам сов хочется, да и полезные они — жуть. И письма носят, и вообще.
Через двадцать минут они покидали «Совешник», где было темно, со всех сторон раздавался шорох и хлопанье крыльев и смотрели, подмигивая, ярко светящиеся глаза. Гарри нёс под мышкой большую клетку, в которой сидела чудная снежно-белая полярная сова. Она крепко спала, засунув голову под крыло. Гарри заикался, как профессор Квиррел, пытаясь выразить Хагриду свою благодарность.
— Ну уж ладно тебе, — сказал Хагрид с напускной серьёзностью. — Сдаётся мне, что Дурсли тебя подарками не избаловали. Ну, теперь только к Оливандеру. Он один теперь здесь приличными палочками торгует, Оливандер-то, а палочку тебе надо самую наилучшую.
Волшебная палочка… Вот чего Гарри хотелось больше всех остальных вещей. Последняя лавка выглядела слегка запущенно. На вывеске облупившимися золотыми буквами было написано: «Оливандер. Мастера по волшебным палочкам. Лучшее качество — с 382 г. до н. э.». В витрине, на выцветшей бархатной подушечке, лежала одна-единственная палочка.
Когда они переступили порог, где-то в глубине зазвякал колокольчик. Лавка была крохотная, никакой мебели в ней не было, если не считать одинокого стула с тонкими витыми ножками, на который Хагрид уселся, пока они ждали хозяина. У Гарри было странное чувство, будто они пришли в какую-то библиотеку с очень строгими порядками; он проглотил все новые вопросы, которые просились ему на язык, и занялся рассматриванием тысяч маленьких узких коробочек, аккуратно сложенных в стопки до самого потолка. По коже у него отчего-то побежали мурашки. Даже затхлый воздух и почтительная тишина вокруг, казалось, были пронизаны таинственным волшебством.
— Добрый день, — негромко произнёс кто-то.
Гарри подскочил на месте. Хагрид, похоже, тоже подскочил — раздался громкий хруст, и он поспешно слез с хлипкого стула.
Перед ними стоял пожилой человек; его широкие, белесоватые глаза горели в полутьме лавки, как две полных луны.
— Здравствуйте, — неловко вымолвил Гарри.
— Ах да, — продолжал человек, — да. Конечно. Я так и думал, что вскорости вас увижу. Гарри Поттер, — это был не вопрос, а утверждение. — У вас глаза Вашей матери. Я помню, как она пришла ко мне за своей первой палочкой, словно это было вчера. Десять дюймов с четвертью, мягкая, ивовая. Отличная палочка для наговорной работы.
Он придвинулся ближе к Гарри. Гарри захотелось, чтобы он наконец моргнул — эти серебристые немигающие глаза нагоняли на него страх.
— Отец Ваш, напротив, предпочёл палочку красного дерева. Одиннадцать дюймов, пластичная. Помощнее, и незаменима для превращений. Это я так говорю — он предпочёл, на деле же, конечно, палочка колдуна выбирает.
Мистер Оливандер подходил всё ближе и ближе, пока он и Гарри не очутились нос к носу. На Гарри глядели два его двойника, отражавшихся в туманных глазах хозяина.