– Ладно, – буркнул наконец второй жук, и эхо отозвалось невнятным ворчанием. – Не такой уж он и тяжелый.
– Конечно, – первый раздраженно взбрыкнул, поправляя сползающее тело Эштона. – Не тебе же его нести.
– С цепью будет нормально, – сказала обезьяна с алой кисточкой, загремев металлическими звеньями.
С помощью второй обезьяны они несколько раз перекинули цепь через туловище Эштона, крепко примотав его к жуку. Человекообразный хлопнул рукой по панцирю; жук поднялся, расставив в стороны все шесть лапок для равновесия.
– Стойте, – с трудом произнес Эштон, опять удивившись чужим голосам, которыми ответило ему эхо. – Скажите хотя бы, где мы.
– В Банке Памяти, – рассеянно сказал человекообразный, дергая за цепь, чтобы проверить, прочно ли она держится. – Это Зал Ожидания. Из него все попадают в карантин.
– А потом? – спросил Эштон. – Что будет после карантина?
– Увидишь.
Каменный потолок, освещенный голубоватыми отсветами, закачался и поплыл назад. Жук с примотанным к нему Эштоном засеменил вдоль длинного ряда колонн с размытыми силуэтами рептилий. Обезьяна с алой кисточкой шла за ним, остальные свернули в боковой коридор и скрылись.
Зал Ожидания был огромным. Коридоры из светящихся голубоватых колонн образовывали лабиринт, в котором Эштон почти сразу перестал ориентироваться. Он только заметил, что рептилий внутри колонн постепенно сменили другие существа: гигантские насекомые, хищники с когтистыми лапами и даже какие-то птицы, больше похожие на крылатых ящеров. Все они выглядели опасными, но почему-то именно при взгляде на птиц по плечам у Эштона поползли мурашки, а кончик хвоста едва заметно дернулся.
– Давай-ка прибавим, – сказала обезьяна, бросив тревожный взгляд на Эштона. – По-моему, у него гребни опять поднимаются.
– Быстрее всё равно не получится, – жук говорил с трудом: было слышно, что он задыхается. – Придется срезать.
– Ты в своем уме? – обезьяна немного отстала, держась подальше от Эштона. – Это же драк. Ему нельзя в первый сектор.
– Хочешь иметь с ним дело здесь – пожалуйста, – огрызнулся жук. – Мой панцирь ему всё равно пока не пробить. А вот цепь он порвет в два счета.
Обезьяна покрутила головой, что-то соображая.
– Ладно, – сказала она, не отрывая глаз от хвоста Эштона. – Но к Источнику приближаться не будем. Пройдем по внешнему краю первого.
– Как скажешь, – жук дернул панцирем, будто пожимая плечами. – Хотя так получится вдвое дольше, чем через центр.
Свернув направо, они прибавили шаг и скоро оказались в коридоре между колоннами, внутри которых угадывались силуэты существ, словно застывших в каком-то диковинном танце. Эштон не сразу догадался, что это человекообразные, потому что на них не было одежды. Обнаженные серые тела, покрытые огненными прожилками, были одновременно и человеческими, и звериными. Крепкие когти на руках и ногах, две вертикальные щели на лице вместо носа и четыре рога, причудливо загнутых вокруг головы, делали их похожими на лесных обитателей из древних сказок. Человекообразные были красивыми и грозными, как крупные хищники на отдыхе. Эштон невольно залюбовался – и только потом понял, что странное клокочущее рычание, которое вдруг наполнило пространство между колоннами, издает он сам.
– Мурлычет! Он мурлычет, – в панике крикнула обезьяна.
– Слышу, – буркнул жук, переходя на тряский шестиногий галоп. – Всё еще хочешь пройти по внешнему краю?
– К черту, – обезьяна перешла на бег, помогая себе мощными руками. – Давай направо.
Они резко свернули, едва не врезавшись в колонну, и Эштон с изумлением понял, что у нее нет внешней границы, – колонна состояла целиком из жидкости, которую неведомая сила удерживала в воздухе вертикально.
– Быстрей! – завопила обезьяна, обгоняя жука на очередном повороте. – Надо пройти Источник, пока он еще в отключке, – и они снова свернули.
Внезапно Эштон почувствовал обжигающий холод в затылке, словно в основание черепа воткнули острый ледяной клин. Он заворочался, пытаясь избавиться от неприятного ощущения, и повернул голову.
Они пересекали коридор, который оканчивался полукруглым каменным тоннелем. По стенам и потолку тоннеля переливались ярко-синие блики, выплескиваясь наружу пятнами потустороннего серебристого света. У входа стояли навытяжку четыре фигуры, с ног до головы одетых в гладкие доспехи цвета свежей крови, но по рогам, поднимавшимся над головами, Эштон сразу узнал в них человекообразных.
– Красный код! – закричала обезьяна, как только человекообразные вскинули на них длинные металлические трубы. – Свежий драк просыпается!
– Сюда, – скомандовал один из человекообразных, свободной рукой доставая что-то из кобуры на боку.
Обезьяна замешкалась, но жук резко повернул и галопом понесся навстречу человекообразному.
– Стой! – крикнула ему вслед обезьяна. – Он же еще не проснулся. Второй выстрел на первый может его убить…
– Или нет, – раздался холодный голос человекообразного. – Но если он проснется здесь, его точно придется пристрелить.
От затылка до кончика хвоста Эштона бежали странные импульсы, похожие на электрические разряды, но тело всё еще не хотело слушаться. Эштон дернулся и повалился набок, услышав звон лопнувшей цепи. Жук отчаянно забился, пытаясь то ли прижать его к полу, то ли, наоборот, отползти подальше. Еще несколько звеньев лопнули, и Эштон упал на живот.
Он с трудом поднял голову – и наткнулся взглядом на три длинных трубы, направленных прямо на него. Хриплое рычание прорвалось меж его стиснутых челюстей, и горячее кроваво-красное марево поднялось откуда-то из живота, заполнив всего без остатка. Он рванулся вперед, волоча за собой обрывок цепи, и увидел в глазах человекообразных страх, какой невозможно было ни с чем перепутать.
На мгновение человекообразные расступились, и Эштон разглядел за их спинами тоннель, освещенный переливчатыми синими сполохами. В глубине тоннеля копошился старичок в рабочем комбинезоне, размазывая что-то по полу. Почувствовав взгляд Эштона, он поднял голову, кивнул ему и преспокойно вернулся к своей работе.
– Что вы тут делаете? – изумленно выдохнул Эштон, пытаясь подползти ближе.
– То же, что и ты, – старичок пожал плечами и улыбнулся. – Живем.
Эштон хотел спросить, кого он имеет в виду, но кто-то ловко дернул за цепь, так что голова его повернулась, открывая беззащитный затылок. Перед глазами вспыхнул клубок раскаленных белых нитей, и мир погрузился во тьму.
Эштон не сразу понял, что никакой тьмы на самом деле не существует.
Тьма была составлена из глаз, челюстей и лбов, которые проносились мимо него так быстро, что не успевали собраться в лицо, хоть сколько-нибудь похожее на человеческое.
Глаза были янтарные, фасеточные, с вертикальными змеиными зрачками или вообще без зрачков, кроваво-красные, трехцветные, сверкающие, как драгоценные камни. Челюсти – звериные, с несколькими рядами хищных зубов, с клыками, торчащими вверх и вниз, с толстыми жвалами по бокам и частоколом костяных пластин внутри. Лбы были покрыты чешуей, шерстью, хитиновыми пластинами, из них росли рога, причудливо расходясь от висков и переносицы, переплетаясь на затылке и за ушами, поднимаясь над головой.
Сплошной поток всего этого омывал его со всех сторон и с огромной скоростью нес сразу во всех направлениях. В этом потоке было абсолютно не за что зацепиться – да и нечем, потому что никакого тела у него тоже не было.
Это сны, подумал Эштон, – только чтобы почувствовать, что всё еще может думать. Просто какие-то сны. Поток подхватил эту мысль – и она растворилась в разноцветных глазах, несущихся сквозь него. Ни в одном из глаз не было ничего человеческого.
Эти сны – не мои, подумал он еще раз, – и проснулся.
Лежать было холодно и жестко; завозившись, Эштон неуклюже перевернулся на живот и уткнулся мордой в тонкую плетеную циновку из выцветших перьев. Циновка неуловимо пахла едой, и он впервые почувствовал, что проголодался.
Хвост проскрежетал по чему-то твердому, и Эштон обернулся. Сразу за ним была каменная стена – сплошная, неровная и влажная, в извилистых синеватых потеках. Прямо в стену были врезаны толстые металлические прутья решетки, которая полукругом охватывала совсем небольшое пространство, образуя клетку. Справа, слева и напротив в полумраке угадывались такие же клетки, вделанные в стены длинного каменного коридора. Подтянув под себя конечности и обернув вокруг тела длинные шипастые хвосты, в них спали голубые и фиолетовые рептилии.
Эштон осторожно пошевелил челюстями, проверяя, на месте ли цепь. Цепи не было, и ошейника с иглой в горле почему-то тоже. Он оперся на лапы, чтобы подняться, и тихонько зашипел: в правой подмышке что-то отозвалось резкой мгновенной болью. Вывернув шею и скосив глаз, ему удалось рассмотреть крошечную ранку, из которой сочилась темная пурпурная жидкость, – там, откуда обезьяна вырвала у него синеватую чешуйку. Эштон хотел дотронуться до нее, но прежде чем он успел поднять руку, челюсти у него разжались и из пасти вывалился длинный раздвоенный язык. Мягкие присоски на концах языка уткнулись в ранку, и по желобу посредине потекла клейкая зеленоватая слюна. Эштона затошнило от этого зрелища, но, как только слюна достигла поврежденного места, боль сразу же прекратилась.
Это был первобытный инстинкт исцеления – совершенно чуждый ему, но вполне естественный для его странного тела. На всякий случай Эштон еще немного посидел, чувствуя себя нелепо и капая на подстилку зеленой слюной, а потом осторожно отклеил язык от ранки.
Знакомый холод в затылке заставил его поднять голову. Пронзительные голубые глаза внимательно смотрели на него сквозь решетку.
– Где я? – хрипло спросил Эштон.
Эхо гулко защелкало, отскакивая от стен. Фиолетовая рептилия, свернувшаяся в клетке наискосок, дернула хвостом, не открывая глаз. Старичок прислонил свою швабру к решетке и отклонился назад, разминая затекшую поясницу.
– Ты всё время задаешь вопросы, на которые знаешь ответ, – обиженно проворчал он. – Как насчет того, чтобы узнать что-нибудь новое?