Как-то раз Эштон заметил, как Сорок первый выскальзывает из-за складского барака, что-то быстро дожевывая. Спрыгнув на арену, он потер морду о песок – на песке осталась пара клочков окровавленной шерсти. В другой раз он выкатился из прохода между двумя боевыми бараками, блестя глазами, и даже не огрызнулся на Восемнадцатого, который демонстративно кувыркался в песке под самой стеной, взбивая фонтаны горячей пыли.
В конце концов Эштон не выдержал. Во время очередной прогулки, когда Сорок первый скользнул к стене и скрылся, он выждал пару минут и, выбравшись с арены, пошел следом.
Прокравшись между тонкими стенками, за которыми кто-то тяжело вздыхал или фыркал, он оказался в лабиринте оружейных складов Ангара.
Вокруг не было ни души. Белое солнце стояло в зените; раскаленный воздух дрожал и плавился между огромными металлическими коробками, поставленными друг к другу так близко, что Эштон на поворотах задевал боковыми гребнями углы. Стараясь не думать, удастся ли вовремя найти дорогу назад, он продвигался вглубь складов, напряженно прислушиваясь к каждому шороху.
За очередным поворотом обнаружился навес, под которым лежали пустые гиросферы и сваленные в углу металлические обручи. Эштон подошел ближе и, приоткрыв пасть, втянул в себя воздух, пахнущий горячим металлом, пылью и еще чем-то незнакомым, чем всегда пахли обручи гиросфер, возвращавшихся с выездов.
– По пути на Арену есть район, где живут птеры.
Насмешливый голос раздался прямо у него за спиной. Эштон крутанулся на месте, едва не вывихнув себе колено, и с облегчением увидел Сорок первого, по-кошачьи сидящего в проходе между складскими помещениями.
– Ты думаешь, это запах свободы, – фыркнул Сорок первый, похлопывая по земле хвостовой пикой. – А это просто птичье дерьмо.
– Так, значит, ты для этого сюда ходишь? – проворчал Эштон. – Чтобы его нюхать?
Сорок первый приоткрыл пасть. Что-то в его ярко-зеленых глазах изменилось, и Эштон вдруг отчетливо вспомнил, как серьезное лицо Мии словно бы освещалось изнутри перед тем, как она улыбнется.
– Долго же ты собирался, – равнодушно сказал Сорок первый. – Я весь хвост себе отсидел.
Поднявшись на ноги, он с хрустом потянулся, повернулся и нырнул в узкую щель между складами. Эштон ринулся за ним, петляя в переходах, и скоро потерял всякое представление о том, где осталась тренировочная арена и куда они направляются.
На другом конце Ангара находились продовольственные склады. Сорок первого здесь подкармливали – всякий раз, как ему удавалось ускользнуть с прогулки. Мелкие зверьки с пушистым мехом и восемью короткими лапками; большие продолговатые яйца с полупрозрачной кожистой скорлупой и спиралевидными зародышами внутри; тяжелые пупырчатые фрукты с мякотью, похожей на сырое мясо, и другие – упругие, гладкие, наполненные сладкой прохладной водой; угощение было разным – в зависимости от того, кто из надсмотрщиков дежурил. Сорок первый появлялся бесшумной тенью, выхватывал прямо из воздуха то, что бросали ему сквозь узкие вентиляционные щели складских коробок, и исчезал в лабиринте бараков и складов, который знал лучше, чем кто-либо в Ангаре, – может, за исключением мастера Сейтсе.
Чаще всего Сорок первого подкармливал Халид. Когда Эштон впервые появился вместе с Сорок первым возле продовольственных складов, Халид выскочил из яйцехранилища с электрокнутом в одной руке и парализатором в другой, но резкий окрик драка заставил его остановиться.
– Не ссы, – буркнул Сорок первый, убедившись, что кроме Халида возле складов никого не было. – Он со мной.
– Ты рехнулся? – прошипел Халид, подходя ближе. – Зачем ты его привел?
– Пора увеличивать объемы, – загадочно произнес Сорок первый. – А то другие жалуются, что ты всё забираешь себе и им не хватает.
– Кто это жалуется? – Халид поднял верхнюю губу, обнажив длинные желтые клыки.
– Свободные сознания, – фыркнул Сорок первый и по-хозяйски огляделся вокруг. – Давай, что там у тебя – яйца?
Кожистая скорлупа с треском лопнула, и тягучая солоноватая жижа, в которой плавало скользкое тельце зародыша, потекла прямо в горло Эштону, захлестнув неожиданной эйфорией. Сорок первый дернул хвостом и нырнул в проход между складами, на ходу дожевывая зародыша вместе со скорлупой.
– Шевелись, – буркнул он через плечо, сверкнув ярко-зеленым глазом на Эштона, который едва поспевал за ним, пошатываясь как пьяный. – С непривычки вставляет, да?
– Что это? – заплетающимся языком пробормотал Эштон, сглатывая последние склизкие комочки.
– Сытость, – усмехнулся Сорок первый, не сбавляя шага. – Смотри не привыкни.
Со временем Эштон узнал всех надсмотрщиков, с которыми у Сорок первого были загадочные дела и которые взамен обеспечивали его деликатесами. Кроме Халида в схеме участвовал Ролло, краснохвостый прим по имени Герт и трое сектов: Пати, Йона и Лламано. На арене и в бараке они никак не выделяли Сорок первого среди других и не давали ему поблажек, но здесь, возле продовольственных складов, вели себя так, словно от него зависело что-то очень важное.
Сколько бы ни пытался Эштон, он не мог себе этого объяснить. Надсмотрщики были свободными горожанами. У них были электрокнуты, парализаторы и ключи от гиросфер. Они выезжали на Арену и на сортировки и знали Город за пределами Ангара. Яйца, фрукты, юркие зверьки с бледным сладковатым мясом, толстые одеяла из разноцветных шелковистых перьев не были для них чем-то удивительным. Что такого было у Сорок первого, чего они не могли получить без него?
– Свободные горожане! – презрительно фыркнул Сорок первый, когда Эштон осторожно поделился с ним своими сомнениями. – От нас они отличаются лишь тем, что за свою работу получают не только еду, но и койны, и могут со временем накопить себе на вторую тушку. А что толку? Всё равно бо́льшую часть времени они проводят в этой. А она приписана к Ангару, пока не придет в негодность.
– Разве она может прийти в негодность? – удивился Эштон. В отличие от драков, надсмотрщики не участвовали в боях и вообще вели спокойную размеренную жизнь.
Ярко-зеленые глаза Сорок первого зажглись изнутри, но выражение морды не изменилось.
– Все тушки стареют и умирают, – сказал он. – «Вечно только сознание».
Эштон вздрогнул. Это был официальный слоган Лотереи – и одной из самых масштабных рекламных кампаний «Кэл-Корпа», призванной повысить лояльность населения шести континентов к идее добровольного Переноса. Когда Мия работала из дома, она надевала порой корпоративную толстовку с этой надписью от левого плеча до запястья, закатывая слишком длинные рукава, так что оставалось только слово «вечно».
– Как свободные горожане попадают в Ангар? – спросил Эштон, чтобы перестать думать о Мие.
– Так же, как мы, – Сорок первый прикрыл глаза. – Сортировка после карантина. Только им назначают работу с жильем и платой – в зависимости от того, что́ может тушка, которая им досталась.
– А что будет, когда эта тушка состарится?
Сорок первый слегка повернул голову – туда, где на краю тренировочной арены сидел Халид, задумчиво теребя угольно-черную кисточку на хвосте.
– Боевых драков не кормят падалью, – сказал он. – Это всё достается рабочим баракам.
Мастер Сейтсе назначил выезд, когда красное солнце начало вставать и заходить раньше, чем белое, и по утрам стало ощутимо прохладнее. Эштон уже знал, что так будет еще дней шесть – пока белое солнце не начнет подниматься всё выше над линией горизонта, чтобы в конце концов обогнать красное. Эти циклы не были регулярными, но Сорок первому удавалось их предугадывать, ориентируясь на смену теплых и холодных промежутков времени.
В небе Гарторикса оба солнца постоянно менялись местами, но в холодные промежутки красное оказывалось в зените чаще, заливая Ангар лучами цвета крови, капнувшей в молоко. В отличие от остальных драков, Сорок первый считал время не по выездам, а по смене погоды и положению солнц на небе – так, как считали свободные горожане. Разница между «летом» и «зимой» была небольшая, но все-таки ощутимая.
Почувствовав, что привычное тепло вот-вот сменится долгой прохладой, Эштон вдруг понял, что провел в Ангаре уже почти год.
– Ну и что? – проворчал Сорок первый, услышав об этом. – Как будто ты здесь врубаешься, много это или мало.
Кроме него, к выезду подготовили четырех драков с ранних сортировок. Восемнадцатый остался в Ангаре: против него, как объяснил Сорок первый, пока не сделали ни одной достаточно высокой ставки.
К воротам подогнали пять гиросфер с клетками на небольших железных колесах. В клетках лежали драки, отобранные для боев. Еще полтора десятка молодых, включая Эштона, пристегнули к клеткам по трое, пропустив легкие цепи через ошейники преобразователей.
Мастер Сейтсе подцепил когтем дверь, выложенную сверкающими черными камнями, и влез внутрь, заставив огромную гиросферу покачнуться под своим весом. Несколько надсмотрщиков-бригенов разобрали гиросферы поменьше. Драки-привратники пошли вперед, натягивая тяжелые цепи. Шипастые створки ворот поползли в разные стороны, и процессия тронулась в путь.
Сорок первый лежал в клетке, пристегнутой к гиросфере мастера Сейтсе, и в клубах пыли, поднятых колесами клеток и ногами бегущих драков, Эштон скоро потерял его из виду.
Он с удивлением понял, что бежать было гораздо легче, чем тогда, после сортировки. То ли гиросферы двигались медленнее, то ли тело его стало выносливее и научилось подстраиваться под общий аллюр.
Гиросфера, за которой Эштон бежал вместе с Двести пятой и приземистым изумрудным драком из соседнего барака, шла предпоследней. За пыльной пеленой едва видны были полукруглые глинобитные крыши, на которых сидели и стояли одетые в пестрые лохмотья примы, провожая кавалькаду жадными взглядами.
Подальше от Ангара глинобитные лачуги сменились высокими зданиями из шлифованного светлого камня и широкими проспектами. Миновав круглую площадь, в центре которой росло несколько низких деревьев с гладкими синеватыми стволами, процессия повернула направо и нырнула в узкую боковую улицу. По обеим сторонам ее тянулись сложенные из грубого камня колонны, увенчанные огромными цветными коконами. Эштон почувствовал, как гребни на его теле вздыбились от затылка до кончика хвоста: в ноздри ударил знакомый запах – тот самый, который Сорок первый называл запахом птичьего дерьма. Это был район птеров – больших драконообразных птиц с мощными клювами и острыми переливчатыми перьями на крыльях и мускулистых хвостах. Некоторые птеры перелетали с одного кокона на другой вслед за гиросферами, щелкая клювами и заставляя драков в клетках глухо рычать и топорщить гребни.