– …Ты не сможешь бегать от нее постоянно, – хрупкий голос бесцеремонно прозвучал у него в голове.
Эштон обернулся и увидел, как старичок хлопает по штанине синего комбинезона, выбивая пыль и песок из швов.
– Я уже от нее сбежал, – неприязненно произнес Эштон. Манера старичка вклиниваться в ход его мыслей так, словно это был популярный интерактивный подкаст, с каждым днем раздражала его всё больше.
– Непохоже, – хмыкнул старичок, глядя куда-то влево.
Проследив за его взглядом, Эштон увидел Двести пятую, которая сидела у дальнего рабочего барака, не сводя с него желтых блестящих глаз и поджав под себя лапы, как кошка возле мышиной норы. Чертыхнувшись, он скользнул вдоль стены и завернул за угол, протиснувшись между двумя складскими бараками, чтобы выйти с другой стороны двора.
– Тебе надо сделать ее ученицей, – сказал старичок, размеренно шкрябая по песку у него за спиной. – Так просто она от тебя не отстанет.
– Я ничего не умею, – прошипел Эштон. – Чему я могу ее научить?
– Например, драться с ищейкой, – старичок как будто пожал плечами прямо у него в голове. – Вдруг это ей пригодится.
– На Арену ищеек не допускают, – буркнул Эштон и поневоле задумался.
Это была интересная мысль – научить Двести пятую сражаться именно с ним. Так можно лучше понять себя и взглянуть со стороны на свои боевые навыки. Это бы помогло ему отделить наконец дар ищейки от всего остального, что умело его смертоносное тело…
Тонкий запах голубоватой тревоги смешался с горячим охристым счастьем, разлитым по внутреннему двору, и выдернул Эштона из размышлений. Иффи-фэй дернула плечами, словно встряхивая несуществующие гребни, и коснулась плеча Халида одной из хитиновых лапок. Электрический разряд, взорвавшийся в сознании прима, чуть не сбил Эштона с ног.
– Хвала Старейшему, – прошептала Иффи-фэй, не разжимая губ. – Они уже выбрали тушку.
– Знаю, – огрызнулся Халид. Судя по тому, что творилось в его сознании, ему смертельно хотелось прижать ее к себе, ощутив шершавый жар серой, в огненных прожилках кожи. – Но пока никаких слабостей не заметно. Нужно время.
Иффи-фэй не ответила. Постояв рядом с Халидом, она молча повернулась и залезла в гиросферу, унося в себе плотный клубок холодной голубоватой тревоги размером со сжатый кулак. Халид проводил ее жадным взглядом и пошел к складам, куда уже заносили последние ящики. Счастье внутри него понемногу остывало, сменяясь ровным охристым теплом.
С тех пор как в Ангар стала приезжать Иффи-фэй, Эштон неотступно следил за Халидом. Иногда вместо того, чтобы проскользнуть к дальним складам и поживиться яйцом или фруктом, он прятался среди построек, окружавших внутренний двор, и смотрел, как мохнатый прим и бриген с хитиновыми лапками вместо рук сплетаются в воздухе чистыми красками своих сознаний.
Эштон питался их счастьем, как густой птичьей кровью, вбирая его в себя до последней капли. Теперь он понимал, почему из всех надсмотрщиков только Халид не боялся драков: он не был одинок. У него кто-то был – не в мыслях, не в памяти, не в звездной системе на другом краю бесконечной бессмысленной пустоты, а прямо здесь, на этой проклятой планете.
Халид не боялся даже мастера Сейтсе – именно поэтому тот доверял ему заказывать для своего стола пищу и выполнять мелкие поручения за пределами Ангара. Если бы Сорок первый был жив, он наверняка бы сказал, что Сейтсе просто чувствовал в приме человека, а человеку проще довериться, потому что человек понятнее и роднее, чем инопланетная фауна, в которую все они постепенно превращались на Гарториксе.
Халид свободно перемещался по всему Ангару, так что Эштону пришлось выучить не только его любимые маршруты, но и запасные пути и лазейки, позволявшие оказываться там же, где прим, не попадаясь на глаза остальным.
Пару раз его учуял Восемнадцатый. После штрафного вольера его перевели в один из рабочих бараков, и теперь он два раза в день таскал на себе гигантские бочки с песком, которым засыпали тренировочные арены. За каждую вовремя принесенную бочку он получал 1 балл, а в конце дня мастер Сейтсе собственноручно снимал с него баллы за рассыпанный по пути песок, так что иногда Восемнадцатый оставался даже в минусе. Это была работа на износ, сродни открыванию и закрыванию ворот, и Восемнадцатый, чтобы сменить ее на что-то полегче, в прямом смысле из кожи вон лез: покрытая шрамами чешуя отслаивалась и шелушилась у него по всему телу, делая его непохожим на лоснящихся, переливчатых боевых драков. Это заметно снижало его шансы и на возвращение на Арену: даже в смертельной схватке мастер Сейтсе превыше всего ценил красоту и зрелищность. Поэтому Восемнадцатый использовал любую возможность, чтобы показать, что он всё еще полезен Ангару. Вечером, когда мастер Сейтсе подходил к нему со сканером, он поспешно, взахлеб пересказывал всё, что успел заметить за день. Иногда это сохраняло ему несколько лишних баллов.
В один из таких вечеров Восемнадцатый рассказал мастеру Сейтсе, что во время прогулки Сто двадцать пятый бродил возле дальних складов, причем явно не в первый раз. Халид подтвердил его слова, сказав, что Сто двадцать пятого иногда замечали в разных частях Ангара, и похвалил его способность передвигаться быстро и почти бесшумно: на Арене это будет крайне полезно. Сейтсе отреагировал на удивление спокойно: после недавнего выезда он намеревался вырастить из Эштона чемпиона взамен Сорок первого, и слова Халида только доказывали правильность этого решения. Дело кончилось тем, что у дальних складов стали дежурить два дополнительных надсмотрщика, а с Эштона сняли 15 баллов.
Идею обучения Двести пятой Ролло, Халид и остальные контрабандисты приняли с энтузиазмом. Эштон всё еще был молодым драком, его могли сделать разменной монетой в любом групповом бою, а остаться без мула никто не хотел. И с тех пор на малой тренировочной арене его постоянно ставили в спарринг с Двести пятой – в основном под присмотром Халида.
Самой Двести пятой никто ничего не объяснял, но ей, кажется, и не нужны были объяснения. Каждый день она кувыркалась в песке, получая от Эштона тычки и царапины, и каждую ночь прижималась к нему горячим чешуйчатым боком, разливая вокруг нежный молочно-розовый запах своего сознания.
Снаружи она была довольно невзрачной: пепельно-серебристая чешуя цвета моря туманным утром переходила в блекло-голубые гребни, словно присыпанные густым слоем пыли. Только глаза – темно-желтые, глубокие, с пульсирующей трещиной вертикального зрачка – выделялись на этом чужом теле невнятным обещанием чего-то давно знакомого, как англоязычная песенка про член, доставшаяся Эштону от прабабушки.
– Не думай о следующем шаге, – говорил он, в очередной раз опрокидывая Двести пятую в песок. – Твое тело хочет жить. Доверься ему, пусть оно само всё сделает.
Двести пятая поднималась, встряхивалась и снова бросалась на него, совсем чуть-чуть не успевая за своим молочно-розовым сознанием. Ее тело хотело выжить, и с каждым днем Эштон чувствовал, как в ней всё меньше становилось молочно-розового и всё больше – чего-то другого, чего он не мог описать даже себе и что определенно было ему врагом.
Двести пятая делала успехи. Она почти перестала прокручивать в голове то, что собиралась сделать в следующий момент. Их тренировки напоминали теперь бесконечный танец: два хищных тела наносили друг другу молниеносные удары, с одинаковой легкостью уходя от ответных. Рабочие драки, спешившие по своим делам, замирали у края малой арены, следя за их точными, плавными движениями.
Как-то посмотреть на тренировку пришел даже мастер Сейтсе. Халид перекинулся с ним парой слов, и мастер Сейтсе ушел, унося в середке своего бордово-коричневого сознания теплый клубок малинового удовлетворения.
К следующему выезду против Эштона появилась персональная ставка. Для молодого драка это было неожиданно, но после группового боя никто в Ангаре не удивился. Двести пятую включили в выезд в числе прочего молодняка, чтобы она продолжала набираться опыта у напарника. Теперь уже Эштон ехал в клетке, а она бежала следом, то появляясь, то пропадая в клубах пыли, подсвеченной белым рассветным солнцем.
Очередность боев устанавливалась от меньших ставок к большим. Бой Эштона был первым; его вывели из загона, и распорядитель в синем балахоне объявил, что Арена принимает ставку Ангара.
Стоя в центре водоворота из чужих мыслей, Эштон едва смог разобрать, что объявляют его противника. Обернувшись на скрежет ворот, еле слышный за гомоном разных сознаний, он вдруг захлебнулся иссиня-черным запахом, ледяным, как вода в проруби на рассвете.
Это был Доппель. Теперь его звали как-то по-другому – Эштон не расслышал, как именно. Тушка у него тоже была другая – высокого широкоплечего бригена с длинными прямыми рогами, расходящимися от макушки, как нарисованные солнечные лучи. Он был в короткой кольчуге, закрывавшей грудь и спину, и держал в одной руке легкое метательное копье, а в другой – цепь, на конце которой крутилось несколько шипастых шаров.
Ненависть захлестнула Эштона; он бросился вперед. Доппель отскочил в сторону и тут же метнул копье. Расстояние между ними было еще приличным, так что Эштон успел пригнуться, и копье, просвистев над холкой, вошло глубоко в песок.
Доппель – и это было невероятно – почти не думал. Промежуток между решением и действием был у него таким кратким, что Эштону приходилось угадывать, что́ противник сделает в следующий момент, и действовать интуитивно. Он просто доверился своему телу и той обжигающей ненависти, что толкала его вперед и заглушала все прочие чувства.
Удивительным образом Доппель делал то же самое. В его действиях не было ни стратегии, ни тактики – он попросту импровизировал, пытаясь достать противника любым способом, какой изобретало его сильное, обученное тело.
Единственной разницей между ними была ненависть. Эштон чувствовал, как она полыхает в нем, заслоняя ложи, Арену и даже врага. В Доппеле не было ничего похожего на этот горячий багровый туман, и потому каждая вспышка его сознания была как на ладони, предательски обнаруживая любое намерение. Эштон следил за этими вспышками, как кошка следит за мышиной мордочкой, высунувшейся из норки. Они вели его от прыжка к прыжку, от удара к удару, безошибочно и точно – до тех пор, пока его челюсти не сомкнулись на чем-то упругом и жилистом и треск ломающихся костей не сменился пронзительным воплем.