Несмотря на то, что ворота были открыты, каждого, кто выходил, останавливали. Если у него была платформа, ее досматривали, поднимая дерюги и открывая ящики. Еще более строгому досмотру подвергались те, кто возвращался в Город снаружи.
Как раз в тот момент, когда платформа Дану выехала на площадь, со стороны поля показался небольшой караван. Усталые секты с иссеченными панцирями тащили четыре небольшие платформы с грузом. За ними шли трое примов в самодельных доспехах с короткими тяжелыми копьями. Один был весь покрыт шрамами, у другого не было глаза. Третий, самый молодой и благополучный на вид, держался за платформу, на которой под пропитанной застарелым пурпуром мешковиной лежало нечто бесформенное.
– Охотники! – крикнул кто-то из примов-привратников. – Охотники возвращаются.
Бригены выстроились в боевой порядок. Примы окружили их, подняв копья. Караван остановился неподалеку, и одноглазый прим пошел вдоль платформ, откидывая дерюги.
Двое примов-привратников отделились от группы и принялись ощупывать и обнюхивать всё, что было, вынимая из ящиков тяжелые яркие фрукты и зарываясь по локоть в мягкие цветные перья, которыми были набиты мешки.
У последней платформы одноглазый прим замешкался, нехотя приподняв испачканное тряпье. Эштон вытянул шею и увидел окровавленное тело небольшого синеватого драка с вывалившимся языком. Прим-привратник повернул драку голову, чтобы взглянуть на чип, и вопросительно посмотрел на одноглазого. Тот невнятно зарычал, показывая на свой преобразователь. Привратник со вздохом поднял руку, остальные привратники расступились, и караван медленно вполз в ворота.
Как только охотники оказались на площади, мембрана на ошейнике у одноглазого засветилась, и невнятное рычание превратилось в речь.
– Глоки, – хрипло произнес одноглазый, катая звуки во рту, словно отвык говорить. – Целая стая к югу отсюда. Напоролись на них на обратном пути, в двух днях перехода. Думали, она дотянет до Горизонта, но… Теперь ее разве что в мастерскую.
Бриген со знаком Банка Памяти на балахоне передал арбалет товарищу, не спеша подошел к платформе с телом убитого драка и приподнял тяжелую мертвую голову. На затылке между гребнями был виден погасший чип.
– Странно, что глоки не тронули чип, – произнес бриген, щурясь на одноглазого. – Как будто хотели, чтобы тушку можно было еще использовать.
Примы-охотники переглянулись. Одноглазый весь подобрался. Покрытый шрамами невзначай положил руку на платформу, к краю которой были пристегнуты длинные легкие копья.
– Она сама вызвалась с нами идти! – запальчиво крикнул молодой. – Сказала, что хочет заработать на новую тушку. Никто ее не уговаривал.
Бриген молча подозвал одного из своих примов, и вместе они внимательно осмотрели тело, испещренное длинными резаными ранами.
– Хочешь сказать, что это следы от когтей и клюва? – процедил прим, засунув палец в глубокий порез на шее. – Больше похоже на гартаниевые лезвия.
Одноглазый надвинулся на него, вздернув линялую зеленую кисточку на хвосте. Вплетенные гартаниевые иглы угрожающе зазвенели.
Прим-привратник отступил на полшага, остальные вскинули копья.
– Тушка принадлежит нам, – спокойно сказал прим со шрамами, обращаясь к бригену. – По праву совместной охоты. Остальной товар можем сдать вам за полцены.
Одноглазый и молодой зашипели, обнажив клыки, но прим со шрамами не повел и бровью, всё еще глядя на бригена, который молчал, словно что-то взвешивая.
– Не нам, – наконец произнес бриген. – Весь товар на Периферии принадлежит Банку Памяти.
– Первые в вас, – бросил прим со шрамами и сплюнул себе под ноги.
– Во всех нас, – улыбнулся бриген и махнул рукой, показывая сектам-носильщикам, где поставить три платформы с мешками и ящиками. Четвертую, с трупом драка, примы-охотники медленно покатили прочь от ворот.
Эштон обернулся, ища глазами Дану с его клиентом. Прим слез с платформы и, нервно озираясь по сторонам, отсчитывал секту кругляшки. Сунув их меж пластинами панциря, Дану развернулся и исчез вместе с платформой явно не желая проводить на Периферии ни одной лишней минуты.
Значит, это и есть Лесные ворота. Эштон приоткрыл пасть и втянул в себя воздух, пронизанный запахами всевозможных сознаний. Лавандового среди них не было.
Прим с желтой кисточкой пробирался к низким строениям с металлическими крышами, теснившимся под самой стеной. Охотники тащили платформу в противоположную сторону – в лабиринт переулков между рядами домишек из глины и тростника. Поколебавшись, Эштон двинулся за ними.
Догнать примов оказалось не так-то просто. Ловко управляя платформой, они ввинчивались в самые узкие переулки, так что Эштону приходилось сворачивать и красться по параллельным улицам, ориентируясь только на запахи их сознаний.
Иногда ему удавалось подобраться поближе; тогда он слышал обрывки разговоров. Молодой сомневался, что изрезанную тушку удастся продать.
– Им нужны драки, – возражал ему одноглазый. – Они сказали – в любом состоянии.
– А если лекарь не справится? – не унимался молодой. – Она же почти сразу издохла. Никакое сознание не удержится в ней до тех пор, пока не залечат раны.
– Даже если так, – парировал прим со шрамами, – ее всё равно можно будет продать на запчасти. Но сначала попробуем с лекарем.
– Интересно, остались ли у нее еще тушки, – неожиданно произнес молодой. – И где.
– Удачи в поисках, – фыркнул одноглазый. – Мог бы расспросить ее до выхода на охоту.
– Так она мне и сказала, – молодой покачал головой. – Жаль, что за Горизонтом нельзя разговаривать…
Эштон не заметил, как они оказались в самой глубине лабиринта, среди крытых улочек, вымощенных известняком и похожих на запутанные ходы внутри муравейника.
Хотя белое солнце стояло в зените, здесь царила прохлада и полумрак: толстые листы застывшей сероватой смолы, натянутые между крышами, почти не пропускали тепла и света. Оскальзываясь на влажных булыжниках, отшлифованных временем, сапогами и лапами, Эштон крался за платформой, прижимаясь к стенам домов из грубо отесанных камней; сквозь трещины в кладке доносились голоса, звуки и запахи чужих сознаний.
Свернув за угол, примы-охотники остановились возле каменного забора с массивными коваными воротами. Эштон не успел затормозить и едва не налетел на них, выскочив из-за соседнего дома. Пришлось сделать вид, что он очень спешит, и свернуть налево, проскользнув мимо примов, смеривших его подозрительными взглядами.
Едва Эштон скрылся за поворотом, одноглазый – вроде бы он стоял ближе всех к воротам – несколько раз ударил в дверь кулаком. Эштон услышал, как громыхнула железная заслонка, и тяжелые створки со скрипом открылись, пропуская примов с платформой во внутренний двор.
Отыскав в заборе широкую щель между камнями, Эштон заглянул внутрь. Двор был небольшим; справа и слева виднелись приземистые строения, в центре стоял невысокий каменный постамент, накрытый циновкой из выцветших перьев. К нему примы-охотники и подогнали свою платформу.
Из дальнего строения вразвалку вышел толстый прим с бугристыми проплешинами на плечах и лысым хвостом. Эштон узнал его: это был периферийный торговец, приезжавший в Ангар вместе с Иффи-фэй. Но сейчас сознание в нем было другое – с резким фиолетовым запахом, как если бы синтетическое мыло светилось неоном.
– Хвала Старейшему, – тихо сказал одноглазый, наклонив голову.
– Старейший с нами, – толстый прим хлопнул себя хвостом по плечу, словно отгоняя назойливое насекомое. – Ну, что вы опять притащили?
Вместо ответа одноглазый сдернул с платформы дерюгу и сделал полшага назад. Толстый прим мельком взглянул на истерзанное тело, вздохнул и повернулся к круглому строению, ютившемуся в самом углу двора.
– Ли! – крикнул он. – Твой клиент.
На зов выполз щербатый сект без средних лапок. С усилием встав, он наклонился над трупом, капнув на него кислотой из железы, выпиравшей из-под надтреснутых грудных пластин.
– Так непонятно, – бросил сект, обращаясь к толстому приму. – Нужен первичный осмотр.
– Ну давай, осматривай, – проворчал тот. – Что ты уснул над этой падалью?
Ли со вздохом сунул лапку между пластинами панциря и извлек оттуда устройство, при взгляде на которое Эштон невольно вздрогнул. Это был портативный активатор чипа – такой же, как в капсуле из смолы водяного дерева.
Сект приставил сенсор активатора к погасшему чипу и что-то нажал. Чип слабо засветился. Ли проворно убрал активатор в недра своего панциря, положил лапку на чип, замер – и вдруг осел на землю, стукнувшись панцирем о постамент. Эштон почувствовал, как землистое сознание секта выскользнуло из его неподвижного тела, но никуда не делось.
В следующую секунду мертвая тушка драка дернулась и забилась, хрипя сквозь перепачканные пурпуром зубы.
Толстый прим бросился к тушке и зажал оскаленную пасть руками.
– Что стоите? – обернулся он к застывшим охотникам. – Хотите, чтобы все это слышали?!
Первым в себя пришел одноглазый – навалился сверху, прижимая к платформе дергавшийся хвост. Остальные подмяли под себя бьющееся в судорогах тело, давя отчаянные хрипы и стоны и не позволяя тушке свалиться на землю.
Это продолжалось недолго, но всё это время Эштон чувствовал внутри мертвого драка землистое сознание Ли, которое испытывало невыносимую боль. Когда драк со сдавленным хрипом вытянулся и замер на платформе, сект ожил и поднялся на задние лапки, кряхтя и отряхиваясь.
– Славно вы ее… – пробормотал он, шевеля жалами над головой. – Можно было бы и остановиться, после того как перерезали дыхательные трубки.
– Это не мы, – сказал молодой. – Это глоки.
Ли фыркнул. В глубине его землистого сознания всё еще шевелилось черное облако боли.
– Я, конечно, не Банк Памяти, – произнес он, – но такого четкого следа в убитой тушке давно не встречал. Ваши перекошенные морды с оружием – первое, что увидит всякий, кто ее наденет.
– Всякий? – уточнил одноглазый.