В одном из чехлов, висевших на тусклой цепи, обмотанной вокруг туловища Сорок первого, нашлось несколько блестящих кругляшков со знаком Банка Памяти на одной стороне и цифрами на другой. Судя по цифрам, тут было двадцать семь койнов; кругляшки были холодными и слегка влажными на ощупь, словно их только что достали со дна ледяного ручья.
В другом чехле был портативный активатор чипа. Эштон осторожно вытащил его и тронул когтем рычаг. Активатор слегка завибрировал у него в лапе, из узкого сопла вырвался прозрачный серебристый луч, рассыпавшись причудливыми узорами. Никакого оружия не было: острые зубы драка, гребни и хвостовая пика сами по себе были лучшим оружием для ближнего боя.
Эштон остановился, не зная, что делать дальше. Резкий холод в затылке заставил его обернуться.
Старичок в синем комбинезоне как ни в чем не бывало ворочал шваброй, выметая мелкий строительный мусор из-под металлических листов, прислоненных к стене.
Эштон почувствовал, как по всему его телу поднялись гребни. Если в Ангаре узнали, где он скрывается, уйти ему не дадут.
– Как ты нашел меня? – спросил он.
Старичок поднял голову и усмехнулся.
– В смысле – «нашел»? – буркнул он. – Чтобы что-то найти, надо это сперва потерять.
– Ты знал, что я здесь окажусь? – недоверчиво произнес Эштон. – Откуда?
– А ты? – старичок сощурил любопытные голубые глаза. – Откуда ты знал, что окажешься именно здесь?
– Я не знал, – Эштон вспомнил, как его раздражали эти головоломные разговоры в Ангаре. – Я просто здесь оказался.
– Ну вот видишь, – старичок улыбнулся и снова занялся своей работой, абсолютно бессмысленной в тупике на задворках Периферии. – Сам всё прекрасно знаешь.
Эштон промолчал, напряженно соображая. Он ни разу не видел, чтобы старичок разговаривал с мастером Сейтсе или с кем бы то ни было. Старичок был сам по себе; проблемы Ангара его не занимали. Вряд ли он станет напрягаться, чтобы вернуть беглого драка.
– Я-то нет, – старичок, как всегда бесцеремонно читал его мысли. – Но здесь, на Периферии, за два с половиной токена кто угодно станет охотником. А тушка-то у тебя приметная…
– Какая есть, – огрызнулся Эштон.
Если снять с Сорок первого портупею, можно будет сойти за свободного горожанина. Хотя не клонированных и не гибридных драков на периферийных улочках всё равно было мало.
– Вообще-то теперь у тебя их две, – сказал старичок. – Можно выбрать и ту, что меньше мозолит глаза.
Эштон вспомнил про активатор, всё еще зажатый в лапе. Чип на затылке у Сорок первого был тусклым серым пятном. Кажется, перед тем как «надеть» тушку убитого драка, Ли активировал чип…
– Чип – штука нежная, – предупредил старичок, когда Эштон приставил сопло к затылку Сорок первого. – Не сожги его с первого раза. Нажал, прикоснулся лапой – и вперед.
Эштон когтем потянул рычаг на себя. Активатор коротко завибрировал. Эштон увидел, как чип Сорок первого оживает: по сложному переплетению тонких линий побежали холодные серебристые искры, и клубок засветился ровным холодным светом.
– Давай, – крикнул старичок. – Сейчас!
Эштон поспешно накрыл перепончатой лапой клубок серебристых линий. В следующее мгновение мир вокруг него исчез, растворившись в переливчатом синеватом свечении, которое свернулось в воронку и потащило его одновременно вовне и внутрь, выворачивая наизнанку. Два светящихся алых глаза, перечеркнутых вертикальным змеиным зрачком, появились из глубины и тут же сменились фиолетовым сполохом и взмахом чего-то острого, нацеленного в живот. Ярко-зеленые пятна заплясали вокруг, и Эштон задохнулся от невыносимой боли, раздиравшей все его внутренности.
Боль была везде. От нее не было спасения, она выжигала его изнутри, превращая всё, чем он был, в непроницаемый мрак и пурпур. Когда от него совсем ничего не осталось, переливчатая воронка схлопнулась, и Эштон обнаружил, что лежит на земле, вцепившись в нее когтями и с хрипом хватая разинутой пастью воздух.
Неподвижное тело Сорок первого лежало рядом, разметав лапы и запрокинув колючую голову в молчаливой предсмертной агонии.
– Неплохо, – хрупкий голос прозвучал у Эштона в голове раньше, чем он смог найти старичка глазами. – Только я бы еще раздобыл лекарств, чтоб каждый раз не умирать в нем почем зря.
Лекарств был полон подвал, но в темноте можно было ориентироваться только на слух и запах. Эштон несколько раз спустился и вылез обратно, прежде чем ему удалось отыскать мешок с прозрачными капсулами, в которых хранилась перетертая смола хондра.
Вспомнив всё, что Сорок первый когда-то говорил ему о лекарствах, Эштон добавил к своей добыче игольчатые кристаллы и несколько разноцветных порошков – всё, что могло хоть немного облегчить боль. Старичок наблюдал за вылазками с молчаливой усмешкой.
– Умирать больно, – бубнил он всякий раз, когда Эштон вылезал из подвала с новым чудодейственным средством. – С этим ты всё равно ничего не поделаешь.
Эштон не обращал на него внимания. Мысль о том, что ему придется вернуться в тело Сорок первого сквозь переливчатую воронку, наполненную черной пурпурной болью, ужасала его, так что он предпочитал заниматься чем угодно, лишь бы не думать о неизбежном. Но и откладывать возвращение надолго было нельзя: через несколько дней мертвая тушка начнет разлагаться.
Перед новым заходом Эштон засыпал рану в подбрюшье Сорок первого толстым слоем обезболивающей смеси из смолы хондра и нескольких порошков. Это помогло ему продержаться в умирающем теле чуть дольше, но, оказавшись опять в своей тушке, он почувствовал, как его выворачивает, словно он пытается проглотить тренировочный камень размером с две капсулы сразу.
– А что ты думал? – старичок пожал плечами, размазывая по земле зеленоватую жижу, вытекшую из-под сведенного спазмом хвоста. – Убивать их гораздо проще, чем возвращать обратно.
Лекарства действовали до тех пор, пока в поврежденной тушке теплилось живое сознание. Работа лекаря заключалась в том, чтобы продержаться в тушке как можно дольше. Эштон проникался всё бо́льшим уважением к Ли: тот мог надевать искромсанную тушку мертвого драка по многу раз в день и держаться в ней целых десять минут, прежде чем нестерпимая боль выкидывала его обратно.
Старичок попытался ему рассказать, что́ именно делает лекарь в убитой тушке, но все его объяснения сводились к тому, что надо научиться отделять чужую боль от своего сознания и видеть ее источник в чужом теле.
– Это же мое тело! – возмущался Эштон, едва отдышавшись после очередного возвращения. – Мое, понимаешь? Мое.
Это было не совсем правдой. Как только рана в животе Сорок первого слегка затянулась, Эштон стал замечать, что внутри его тела есть что-то, что не было ни Сорок первым, ни им самим. Надевая страдающую от боли тушку, Эштон всякий раз натыкался на эту сущность, у которой не было ни цвета, ни запаха, ни ощущений, но было что-то другое – мимолетный след, движение на границе видимости, тень сознания, ускользающая сама от себя.
По мере того как тело Сорок первого выздоравливало, эта сущность становилась если не видимой, то во всяком случае более осязаемой и отдельной, как источник боли в подбрюшье. Эштон надеялся, что со временем он сможет учуять хотя бы след солнечного зеленоватого запаха с медным отливом, но ни крупицы сознания Сорок первого в тушке больше не было – только странная сущность, для которой нет названия, но которая там, в переулке, отозвалась на имя «Роган».
Через несколько дней, очутившись в теле Сорок первого, Эштон почувствовал не только боль, но и голод. Поджарая зеленоватая тушка была истощена и требовала теплой крови; фиолетовая, впрочем, тоже.
– Птенцами торгуют на рынке у самых ворот, – сказал старичок, полируя шваброй листы, которыми был накрыт Сорок первый. – Но тебе придется украсть как минимум парочку.
Своровать толстого неповоротливого птенца, схватив зубами за голову и выдернув из открытой клетки, было не так уж и трудно: надо было только дождаться, пока жилистый торговец-прим повернется спиной к покупателю, чтобы взять кожаные ремни, которыми птенцов сцепляли в бьющиеся кричащие связки. Гораздо сложнее было не сожрать птенца прямо на месте, а придушить, чтобы не двигался, и донести до укрытия в тупике.
Как-то раз Эштон не выдержал и разодрал добычу прямо на окраине рынка, огрызаясь и топорща гребни на слишком любопытных прохожих. Какой-то прим, отойдя на безопасное расстояние, дунул в короткий витой рог, висевший у него на боку, и в конце улицы немедленно показалась четверка гвардейцев с арбалетами и цепями: они патрулировали эту часть рынка в поисках мелких воришек. Эштону пришлось бросить недоеденного птенца и ретироваться, хотя от голода у него сводило живот.
Выздоравливая, тело Сорок первого требовало всё больше и больше пищи. Эштон сбивался с ног, пытаясь обеспечить едой сразу обе тушки: зеленая еще была слишком слаба, чтобы надевать ее во время вылазок. В ней Эштон пока только ел и спал, всякий раз удивляясь тому, насколько чужими были ее привычки.
Сорок первый всегда сначала разгрызал кости, добираясь до сладкого пористого вещества внутри. Эштон заметил это еще в Ангаре и думал, что то была привычка его сознания еще с Земли. Теперь стало ясно, что расправляться с добычей именно так любило его хищное зеленоватое тело, а Сорок первый просто не мешал ему получать удовольствие от еды. Это тело делало всё по-другому – встряхивало ярко-зелеными гребнями, сворачивалось в клубок, засыпало и просыпалось, рычало и фыркало. Оно было чужим, как одежда близкого родственника, доставшаяся в наследство. Но Эштон берег его больше, чем свое собственное: это тело было единственным, что осталось от человека, которого он любил.
Со временем, промышляя на рынке в поисках пищи, Эштон осмелел и стал воровать не только еду, но и кошельки, срезая их с портупей быстрым скользящим движением бокового гребня.
Внутри были койны – серебристые кругляшки с полустертыми цифрами «3», «5» и «10» и эмблемой Банка Памяти на обороте. Металл, из которого они были отчеканены, не проводил тепло, и чтобы убедиться в том, что они настоящие, их первым делом терли в ладонях или клали в рот, проверяя, не нагреваются ли они. Пару раз, исследуя содержимое срезанных кошельков, Эштон находил фальшивки: они быстро теплели на солнце, и их приходилось выбрасывать, чтобы не расплатиться случайно ими под носом у гвардейцев Банка Памяти, которые контролировали Периферию.