Гать
Глава I1. Обелиск
Чтобы понесли, как лист сухой, ноги,
Как прикажет им невидимый ветер
А. Непомнящий
Ту-дун, ту-дун. Панцерцуг громыхал за окном так, что по колченогой тумбочке принимались суетливо елозить оставленные со вчера жестяные кружки. Иштван, поморщившись, короткими движениями принялся переставлять их — да хоть бы и прямо на пол, лишь бы не мозолили глаз, подпрыгивая и дребезжа. Сколько раз говорил, забирайте тару с собой, нечего тут у него кабак устраивать, но всей этой алкашне разве втолкуешь, каждый раз одно и то же.
Пару минут Иштван машинально следил за тем, как за грязным стеклом продолжали ковылять на север обитые ржавыми плитами тандеры и транспортеры, пока наконец за ними не потянулась бесконечная вереница контрольных платформ пополам с мотодрезинами. По ярким снопам искр, летевших из-под колесных тележек, несложно было догадаться — эти сняли с хранения, даже толком не смазав и не отодрав от ржавчины. Так доедет. Теперь на смену тяжкому грохоту пришел отчаянный визг стонущего металла, от которого толку — не развалится в дороге, и то хлеб.
Иштван, поморщившись, машинально схватился за челюсть, казалось, от этих звуков оставшиеся зубы зашевелились в изъязвленных деснах, норовя разом полезть наружу. И какого рожна они всё катаются, только вчера порожняк на юг перегоняли. Знать, наверху опять что-то затевают.
Хрустнув отлежалой спиной, Иштван машинально прихватил с собой блокнот и ссыпался в полуподвал барака, где обыкновенно заседала «пресс-хата», как ее в шутку называли завсегдатаи. Именно туда к середине дня сползались почесать языками те, кому было, что рассказать.
Как и ожидалось, рожи у всех были кислые. А чего радоваться, когда и башка трещит после вчерашнего, и в открытую для вентиляции подпотолочную фрамугу тащит уже не столько болотной тиной, сколько мокрой ржой да креозотом — обыкновенными ароматами, разносимыми всяким проезжим мимо панцерцугом. Хоть бы ветром потом раздуло, а не то, бывает, по подвалам этой дрянью еще неделю дышать.
— Что слышно, братушки?
В ответ машинально выругались, что, мол, какие мы тебе, Иштван, братушки. На опохмел часом не заначил? Поделись, жмотяра!
Качнув отрицательно головой, Иштван, тем не менее, на этом не успокоился, энергично принявшись расталкивать рассевшихся локтями в одному ему известном направлении. Туда, где в самом углу с привычно отсутствующим видом ссутулился, глядя перед собой, полковник Злотан.
Никаким полковником, разумеется, тот не был, называли его так скорее по привычке, вместо прозвища, нежели из какого-то особого пиетета. Даже напротив, в бараке к Злотану отношение было скорее пренебрежительное, как к существу для коллектива в целом бесполезному, а потому не стоящему доброго слова. Полковник, впрочем, отвечал коллективу полной взаимностью. Но Иштвану было на это плевать, деловито подсев, он тут же схватил Злотана за локоть и принялся тому выговаривать сиплым шепотом:
— Что в сети слышно?
Полковник на пару секунд скосил на Иштвана пустой бесцветный взгляд и тут же снова вернулся к обычному своему созерцанию.
— Ну же, я знаю, у тебя в сидорах спутник есть, колись, что знаешь.
— Есть или не есть, какая разница. Ни рожна тут не ловит уже неделю. Накрыло нас. Наглухо.
Вот это уже интересно.
— Так а чего молчишь? Видел, опять бэ-пэ на север, только не свисти мне, что это никак не связано.
Полковник в ответ протяжно зевнул и только тут попытался высвободиться. Да только Иштвану его потуги без разницы — пальцы клещами сомкнулись на чужом предплечье.
— Задолбали вы со своими бэ-пэ. Ерунда это, ну гоняют их туда-сюда, а смысл? По мне так погоны и сами не знают, чего ждать, вот и суетятся, изображают бурную деятельность, чтобы по шапке потом не прилетело. Задницы себе прикрывают.
— А мы тогда что?
— А мы тут сидим и ждем, как ситуация прояснится. Во всяком случае я точно никуда теперь не тороплюсь.
«Теперь». Ох не понравилось ему это «теперь».
— Ты мне, полковник, зря очки втираешь. Я тебя вижу насквозь, хренли бы ты тут сидел, если ожидается какой-то кипеш.
Но Злотан даже не моргнул в ответ.
— А куда мне еще деваться. На юг все перекрыто, на север — тоже. А в болота я в такую пору даже врагу не пожелал бы соваться, да еще и в одиночку.
Иштван был готов поклясться, что заметил на этих словах какую-то недобрую искру в глазу полковника. Неужели тому и правда хватило ума… нет, не может быть, брешешь.
— Так, а ну пошли выйдем. Пошли, я сказал, двигай!
С этими словами Иштван разве что не пинками погнал вяло сопротивляющегося полковника вон из «пресс-хаты», подальше от лишних глаз. Лишь забившись в итоге в чулан, где сверх обычного кислого амбре пасло ко всему еще и гнилым тряпьем, и развернув Злотана лицом к прихваченной по пути коптилке, Иштван приступил, наконец, к допросу с пристрастием.
Сопротивлялся полковник недолго — по поджатому рту было заметно, что упирается тот исключительно из общей вредности. Но уже после пары наводящих вопросов детали общей картины быстро принялись вставать на свои места.
Твою мать. Ну и повезло же Иштвану вляпаться.
Ту-дун, ту-дун. Это уже бухало в груди сердце, с каждым тактом все крепче. Брешешь, собака, как есть брехло, ну же, что ты замолчал!
Синеющая физиономия полковника корчилась где-то далеко-далеко, туго спеленутая в недрах черного тоннеля, что на глазах скукоживался, делая происходящее с Иштваном чем-то далеком и сугубо неважным. И так, главное, тихо вдруг стало вокруг, только собственный пульс и слышен. Разве только что-то едва слышно шипит ему на ухо.
Полузадушенный хрип полковника все-таки привел Иштвана в чувство. А, ну да. Вернув потихоньку синеющего Злотана обратно на пол и слегка его зачем-то отряхнув, будто пыль стряхивая, Иштван некоторое время с интересном глядел в эти выпученные глаза.
Нет, точно не врет.
— Пацаны, не вы сегодня дежурные?
На всякий случай намертво зафиксировав рукав полковника в собственном кулаке, Иштван принялся основательно так, чтобы до любого идиота дошло, разворачиваться навстречу бодрому голоску вопрошающего.
— Нам бы похарчеваться!
А, нет, от этих — не поможет. Двоим молодцам, стоявшим на проходе с щербатыми алюминиевыми мисками наперевес, не хватило бы даже подобной злобы во взгляде. Юная поросль, мать их. Эти были приписаны к их репортерскому бараку респондентами от столичной молодежной газеты «Ноябрятская зорька». И с интеллектом у них даже на двоих было соответственно их рангу в бараке. Где-то вровень с полом. «Бузотеры рьяные, утром сразу пьяные…» Иштван оборвал себя на середине частушки, аж сразу кисло во рту стало после вчерашнего.
— Я похож на дежурного? А ну свалили отсюда! Оба!
Помявшись пару секунд в недоумении, мол, а чо сразу «козлы», ноябрята все-таки проделали долгожданную ретираду, оставив Иштвана наедине с…
Да вашу ж мамашу.
Оторванная с корнем холстина чужого линялого рукава сиротливо торчала в его пальцах. Полковника, разумеется, и след простыл.
Ну ничего, далеко не сбежит, жрать захочет, вернется.
Иштван вялым движением кисти выронил трофей на пол.
Зря он все-таки с полковником так. Кому понравится, когда тебя придушить норовят за правду-матку.
Еще бы вот понять, насвистел братушка или правду сказал.
С одной стороны, если он прав, то и дергаться теперь поздновато, с другой — полковник, пожалуй, в их пьяном бараке и правда был последним человеком, который бы по доброй воле остался вот так, загнанным в ловушку зверем день за днем пить горькую с другими алканами, только и глядя, как за грязной фрамугой чернеет с каждым днем небо, опускаются все ниже тучи, и не переставая считать последние дни.
Да и последние ли?
Какой-то он, чертяка, излишне расслабленный для покойничка. Не то чтобы ходоки в окрестных лесах обыкновенно славились своей неугомонностью, но вот, скажем, узнаешь, что ты в беде, твои действия? Разумной тактикой было бы — рвать когти подальше от этой треклятой станции, бежать, куда глаза глядят. Ну, во всяком случае Иштван точно бы дернул, не задумываясь. Не в болота, конечно, это правда, но всегда остаются варианты.
Однако сейчас он стоит и раздумывает, покачиваясь с пяток на носки гнилых армейских ботинок — другой обуви в бараке было не раздобыть в обмен даже на вожделенный спутник — и никуда не бежит.
Знать, полковник уже пробовал. То-то его почитай всю неделю не видать было. Уж за проезжую дрезину уцепиться у него точно хватит ума. Если как следует подпрыгнуть, говорят, током не вдарит. При должной сноровке и везении — почему нет. И кати себе потом вдоль жеде, главное когда спрыгивать будешь — в вольтовой дуге не изжариться. Панцерцуги дело такое, с ними шутки лучше не шутить, демоны не дремлют.
Вот только, знать, не решился полковник на подобный вояж верхом на мокрой броне. Или знает что-то, или попросту не решается. Хотя чего уж теперь решаться, если так уж приперло.
Или же нет?
Иштван устало потер запястьем нахмуренный лоб. А если все же свистит полковник, то есть заливает, врет как дышит, гонит пургу и ваньку валяет? Спьяну нынче что только не почудится, пока в нощи до ветру сходить потащит. Лес же вот он — всего в паре шагов за железкой, скрипит мертвыми сучьями, что там за его стеной, поди-знай.
Ну это ночью. Да поди ночью, вон, с лестницы так можно навернуться, костей не соберешь. А днем-то что за проблема свалить, зная местность? Часов пять ходу до ближайшей трассы, а там хоть на перекладных — армейского панцервагена за банку тушняка стопануть, хоть на своих двоих, помаленьку дальше на юг, где хоть солнце вдругорядь показывают.
Такая, знаете, странная фигня в небе висит, зыркает. Уж и забыть впору, как выглядело.
Иштван устало вздохнул.
Тут гадать бесполезно. Надо действовать.
Ту-дун, ту-дун. Это уже его ботинки пошли отбивать чечетку наверх по гнилым доскам лестницы, разом перепрыгивая через две. Ишь ты, заторопился. А главное куда спешить, для нашего брата рес