Однако работы для дозорных птиц оттого не стало меньше, более того, каждый вылет с появлением вдоль границы все новых монолитов, делался для крылатых глаз сложнее и сложнее.
Почему так?
Было то неведомо, да и вряд ли птице дано осознать всю глубину заложенной в стройные тела монолитов идейной составляющей. Не птичье то дело, не для нее монолит строился, не ей ему поклоняться.
Напротив, что-то в самих этих обсидиановых кристаллах словно подтачивало силы крылатого разведчика, норовило сбить его с пути, тянуло к сырой земле и кружило голову. Потому и точка вылета с каждым сумрачным днем прижималась все дальше к ленточке, надсмотрщикам же за воронами строго-настрого было велено ни в коему случае не залетать в периметр черных монолитов, пускай бы там бродили толпами инсургенты всех мастей, ворону внутри периметра было не место.
Потому как ни опасайся опасностей ленточки, с каждым вылетом крылатая разведка все плотнее отходила к незримой границе, по-прежнему высматривая всякий квадратный сантиметр леса в поисках врага.
Или хотя бы его смутного призрака. Дни бесплотных поисков порой погружали птицу в болото тяжких сомнений. Почему пуст стал лес? Быть может, уже и сам враг-инсургент постепенно, всеобщими усилиями, понемногу изведен, а значит, не нужны вскоре будут ни врановые, ни их каждодневные надсмотрщики, спишут тех и других как есть подчистую, в рамках сокращений оборонных расходов, оставив разве что ночную совиную охоту, сказывают, при полной тьме инсургент все еще рискует озоровать.
Да и как иначе, ведь новости же не врут, там и тут по-прежнему пылают в результате подлых диверсий поселки и хутора, горят склады, взлетают в небеса логистические станции вдоль жеде, последним фейерверком обрушиваясь по воле ветра в прогнившую черноту мертвых лесов, даром что уж там-то и гореть поди было нечему. Сырой валежник разве останется тлеть сутки-другие, ослепляя ворона белесыми полосами недвижимых дымовых завес — следы более чем заметные в любое время суток. Знать по-прежнему бродит инсургент, пускай и во тьме беспроглядной ночи. Как только и умудряется. Надсмотрщик враний, только помыслив о подобном, тотчас принялся ходить ходуном в крупной дрожи, что пробивалась сквозь все преграды даже сюда, в высокие, набрякшие бесконечной моросью небеса, где парил грозный разведчик.
Отставить.
Закладывая привычный вираж разворота, ворон стал на обратный курс, глаза его продолжали строчка за строчкой сканировать меридианы и параллели бесконечно разматываемой под его крыльями пустой картографии. Вновь ни движения, ни малейшей подвижки в непогрешимой памяти поисковой птицы. Ни единая деталь не сменилась по сравнению с прошедшим кругом. Ни одна тень не передвинулась, ни единая сосна не рухнула вниз под собственным весом. Лес навеки замер в недвижимом, безмолвном отчаянии, заломив ветви к небу в немой мольбе о спасении.
Ворон знал, что спасения не будет.
Тот максимум, на который еще можно было хоть как-то рассчитывать — долговременная фиксация статус-кво, заморозка ленточки в текущем положении, прерывание всякого инсургентского трафика через зону соприкосновения, пока анжинерные части продолжают все глубже вгрызаться в заливающую позиции жидкую грязь, пока уплотняется строй охранных монолитов.
Пока ворон не останется окончательно прижатым меж неуловимых границ своего и чужого, где справа и слева — одинаково беспощадный мрак безвременья.
Немного предсказуемый финал. Вряд ли он кого-то удивит, еще маловероятнее — кого-либо расстроит. Если вдуматься, такова судьба любого охранника вымышленных границ на карте. Границы не станут подстраиваться под чужие нужды, они живут собственной логикой, двигаясь без оглядки на постороннее, им плевать на будущность самого грозного летуна на свете, сколько он ни исполняй чужие приказы — конец один.
«Смена курса, смена курса, смена курса».
Послушно закладывая крутой вираж, ворон даже не подумал засомневаться.
Да и толку в тех сомнениях — еще секунду назад торил ворон привычный путь, и вот уже гудящие воздушные потоки несут бритвенно-острые крыла куда подальше, навстречу неизведанному. К добру ли, к недо́бру, какая кому разница.
Только забилось чуть сильнее холодное черное сердце бездушной черной птицы. Только цепче вцепились в заболоченную землю беспросветные очи.
На этом собственно разведка закончилась. Началась разведка боем.
Но какова цель?
Пугающе быстро надвигалась незримая ленточка, щекоча будто бы привычные ко всему нервы, царапая своей призрачной границей глазное дно, однако впереди по-прежнему не было различимо ни единой вещественной, значимой детали, достойной столь смелого виража.
Ни топающего на прорыв по колено в грязи инсургента, ни даже белеющего на фоне повсеместной черной плесени костяка падшей лесной твари, что могла бы сойти за выделяющийся на общем фоне объект. Такое же ровное, непроглядно серое полотно ощетинившихся в грозовые небеса мокрых сучьев. Даже бесконечное зеркало гнилых болот, по слухам разливающееся где-то там, по ту сторону незримой черты, до самых альпийских предгорий, даже оно еще было ничуть не заметно. Такая же знакомая грязь, родная гниль, обыденная плесень, все те же привычные монолиты.
Стоп.
Пламенный мотор враньего сердца судорожно дернулся и пропустил такт.
Так не бывает. Монолит острой эбонитовой спицей чернеет исключительно в нашем тылу, олицетворяя собой неизбывную память былого, обороняя все то единственно незыблемое, на чем стоит, на что опирается наша истинная, наша всесильная правота.
Не может монолит стоять по ту сторону ленточки, то было бы попранием столь нутряных основ, что ворону загодя, от самой подобной мысли становилось тошно.
Неужто это дальнозоркий глаз ворона подводит его в самый тревожный час? Но нет, никаким внезапным мороком нельзя было объяснить тот факт, что далекий надзиратель вел сейчас крылатого разведчика в точности туда, где сквозь плотный мрак сгущающегося предвечернего тумана проступала тонкая игла чужого, вражеского монолита.
Значит, не показалось. Вот почему прозвучал приказ смены курса, вот куда несут ворона гудящие кромки крылий. Туда, за ленточку, навстречу неизбежному.
Что ж. Есть. Так точно.
Сжавшись в плотный комок бритвенных лезвий, ворон построил атакующий курс и доложил надсмотрщику в последний раз.
Острая черта ленточки мелькнула внизу и пропала, оставив впереди единственный доступный ориентир. Скоро оборвется последний сигнал обратной связи, и тогда останется лишь держаться базовых директив выхода на цель.
Механизм обратного отсчета взведен и запущен. Теперь обратного пути не осталось.
«Атакую цель, атакую цель, атакую цель».
9. Моя оборона
Как надену портупею, так тупею и тупею.
На войне как на войне
Малой
Ты главное, мил человек, не подумай, что кадет Варга всегда такой хмурый ходил, спервоначалу-то он как прибыл в расположение, ребята только рты разинули — откуда такое чудо. Ростом на голову выше даже господина фельд-оберста — а уж рядовой состав болтался у него где-то в районе пояса — он своей белозубой улыбкой вызывал самим своим видом нечто вроде гордости за строевую службу, если такое в наши дни вообще возможно. Помню, как зайдет в казарму, тут же ну анекдоты травить братве на радость, только со смеху все покатываются. И на утренней гимнастике не сачковал — скинет китель и давай колесом ходить да гирю выжимать. Всеобщий любимец сразу стал, в общем, что и говорить, чинам нашим только и оставалось, что зубами скрежетать от злости.
И главное все бытовые передряги ему нипочем: проблемы завоза дров или прорвавшая посреди плаца говенная жижа из канализационного люка — только и повторял, усмехаясь, ничего, братцы, мол, год да два, переживем и эту напасть. При этом смешно так шмыгал носом.
Службой своей при этом Варга едва ли не гордился, даром что кадет, и видал он эту самую службу в гробу, дайте только срок протянуть, да в города с военными привилегиями возвернуться. Каждый раз, разводя посты, как сейчас помню, речи дивные толкал нам, оболтусам, про стойкое преодоление тягот и лишений, а также о защите границ от супостата. Сам при этом будто бы веря собственным словам, а не как штатный пономарь бу-бу-бу с похмелья. На моей памяти с таким апломбом выступал разве что заезжий леворуционер с брошюрами за мир, да только того ненадолго хватило — фельдфебеля его быстро к стенке поставили. А тут как бы речи дозволенные, но тем удивительнее их было слушать, подобное рвение в армии сам знаешь, живет недолго.
Но кадет Варга держался. И между зуботычинами рядовому составу за безделье и косорукость проявлял он, можно сказать, чудеса солдатской смекалки и командирской премудрости. Однажды целую минометную роту от неминуемой смерти спас — вовремя заметив у самого снарядного ящика неловко затоптанный окурок, от которого уже бикфордов шнур запалился. На марше тоже не зевал, когда надо подводу добудет, когда след — прокорм сухпаем или хотя бы чаю горячего заставит кашеваров разогреть. В общем, не мелкий полугражданский на отвяжись недокомандир, а прям отец солдатам.
Стрелял кстати отменно. Из прости господи казенного штуцера белку в глаз на спор укладывал — с двух сотен шагов, чтобы не соврать. На постое к нему потом подходили ребята, выспрашивали, он же только в рукав прыскал. Я, говорит, в юности на кружок ходил, юного ноябренка, там-то и выучился. А сам табельный «браунинг» на поясе поглаживает, значит, как родного.
Ну как же, ноябрятские кружки, расскажите нам.
По форме всегда тоже одет бывал. Трезвый, свежевыбритый, на все крючки застегнутый, одеколоном разит — за полсотни шагов слыхать. Когда только успевает прибираться, кадетам денщика-то не положено, в общем, были бы мы девки, уже текли бы по нему да глаза друг дружке за него выцарапывали.
Таковой уж он был, кадет Варга.
Случались, конечно, всякие звоночки, все-таки служба войск — это вам не мед и не сахар, тут любому порой станется худо, хоть волкам из лесу подвывай, особенно вечерами накатывает. Отойдешь так ближе к отбою за бруствер по малой нужде, а он себе там стоит, с «браунингом» в руке, будто что-то высматривая, и только бычок догорающий в усах у него тлеет, лицо так нехорошо подсвечивая снизу, будто демоническим огнем. Что ему при этом там чудилось в