темноте — поди знай. Да только стоило рядом с ним чем-то шумнуть, как тут же он спешил забычковать в каблук да и поспешно покинуть позицию.
Однако, повторюсь, до какого-то мгновения в числе «запасников», да и кадровых унтеров, слыл кадет Варга у нас в полку единственным приличным человеком из всех чинов, с которыми мы, строевые, вообще имели дело.
Все изменилось с началом того внезапного пополнения. И главное, ничего не предвещало — ну пригнали нас на станцию к прибытию панцерцуга, даже обычной команды строиться не было, разве что унтеры чего-то поголовно были как сами не свои, особенно внезапно нервничал кадет Варга, две пачки за неполный час ожидания поди извел, только и успевал одну от другой прикуривать. И тут, значится, останавливается перед нашим носом теплушка, а оттуда оно, пополнение.
Все в однотонных серых шинелях без знаков различия, бритые головы не по уставу мокрой непокрытой кожей под моросящим дождем блестят, и лица при этом у них такие, ну ты знаешь, сосредоточенные, одухотворенные. Готовы, сразу видно, за государя-амператора хоть сейчас послужить.
Ну мы, значит, провожаем прибывший личный состав в расположение, вроде под конвоем, а сами втихаря выспрашивать пытаемся — откудова такие будут?
А в ответ молчок, и только кадет Варга что-то про «монолит» пробормотал. Тогда-то мы и слыхать про такое не слыхивали.
С тех пор так и повелось — каждым днем новое пополнение, а кадет Варга — всё смурнее. Только и гадать оставалось, отчего так. Когда однажды среди бела дня на плацу крик подняли, никто уже и удивлен не стался — эка невидаль, кадет Варга верхом на серошинельном сидит и с двух рук кулаками тому лицо месит да ловко так, что только брызги сукровицы во все стороны летят. Что уж они там не поделили — кто знает, да только насилу их тогда растащили. Обоих, разумеется, на гауптвахту, чтобы всем прочим было неповадно, а наутро случилось то, что случилось.
Тебя тут, мил человек, тогда не было, потому откудова тебе прознать, как все было. А между тем денек был богатый на приключения. С утра побудка — кругом темень, не видно ни зги, земля ходуном ходит, поди пойми что творится, всех выгоняют на плац, а там эту штука в небеса уперлась по-над крышами бараков.
Черная как ночь, под самые облака возносится, а по ребристым краям будто бы синей искрой исходит, тлеющие огоньки так и бегают. И гул такой, ну ты знаешь, а тогда нам это дело было в самую новинку, все только в затылке чесали да перешептывались. Что за страсть такая, неведомая, да и откуда ей вообще взяться вблизи расположения. Про то, что такое уже давно и повсеместно, радиоточка-то помалкивала, да и на политинформации пономари излагали уж очень абстрактно — найдено, мол, самое наивернейшее средство против инсургента да супостата, теперь-то мы его враз-нараз одолеем, вот только бараки порушенные подлатать.
На рассказы эти никто всурьезку не реагировал, разве что ожидая очередных ночных нарядов по огневым точкам да неурочных учений под утро, когда «люстры» на парашютах в небо и до обеда на пузе лежать в грязи за бруствером, пока ноги от холодрыги отниматься не начнут.
В общем, предполагали то, что обычно ждет от любых начальственных бредней рядовой состав — привычной армейской подлянки. Мы уж и так ко всему привычны, по колено в гнилой жиже касками грязищи нами вычерпано — поди, если бы не наши с тобой труды, дык те болота за ленточкой уже бы тут рядом были.
Однако в тот раз случилось что-то совсем из ряда вон. Как, почему? Откуда в нощи взялся этот торчащий в небо монолит? И главное, если кто и в курсе, то все одно помалкивает. Господин оберст на плацу встал, как пень, уставился перед собой и едва слышно через весь плац хрипит про то, что победа близка и панцервагены наши быстры.
А причем тут, скажи на милость, панцервагены? Их мимо нас разве что по жеде катают на страх всякому агрессору. Мы же продолжаем сапогами говны месить в окопах, невесть что и невесть зачем тут охраняя.
Какая, скажи, нам с того монолита помощь? Ни ответа, ни привета.
Но кадет Варга про то сразу что-то, видать, слыхивал, потому как только отпустили его с гауптвахты, он сразу — прямо так, с сизым носом, знаем мы эту офицерскую «губу» с ее перегонным кубом в котельной — шасть из расположения в лес, только его и видели.
Мы с ребятами сразу переглянулись, ну все, пошел в самоволку наш кадет, а может, и вовсе дезертировать удумал. Опять же, чего-почему непонятно, но вид у него в тот момент был самый решительный, фуражка набекрень, китель как попало застегнут, небывалое дело. И взгляд такой, недобрый.
Впрочем, на вечернее построение вернулся Варга. Мокрый, грязный, весь осунувшийся какой-то, стоит, носом шмыгает. Только никому уже чего-то не смешно.
А на следующий день, сам понимаешь, чудеса только продолжились.
Для начала что-то странное сталось с нашим доблестным пополнением. Ну, как сказать «странное», как будто до этого парни выглядели совсем уж обыкновенно. Но теперь впервые произошло то, что ты, мил человек, должно быть уже не раз видел — на утреннем построении случился форменный парад. Пополнение наше в полном составе встало вдруг во фрунт и промаршировало колонной туда-сюда по плацу, равняясь при этом на поднятие амператорского штандарта. Окончанием же репертуара случилось громогласное исполнение гимна, и главное душевно так, со слезой.
Мы только ушами стояли хлопали. Да что там мы, чины едва челюсти на плац не пороняли, а господин фельд-оберст и вовсе аж скупую слезу пустил, видать, впервые такое за всю карьеру военного командующего наблюдал не с агиток да в виде киножурналов.
И только кадет Варга, хмуро стоя в сторонке, как будто бы ничуть не удивлялся, пусть и качал при этом головой, происходящее явно не одобряя. И куда только весь его былой энтузиазм подевался.
Впрочем, инцидент этот все на время забыли, поскольку сразу после команды «вольно-разойтись» пошел по служивым слух, что штатный полевой спутник отныне недоступен до особого предписания. Необходимо разуметь, все как есть — надо или не надо — тут же сгрудились у кабинок автоматов, на повышенных тонах друг другу пересказывая потрескивающую тишину в трубке. А между тем у всех родные в городах, кто родился, кто крестился, градус недовольства поднимался с каждой минутой, уже полетели в грязь фуражки и зачесались кулаки, в общем, назревал бунт, служба войск без связи с домом есть тюрьма народов и радости с такого явочным порядком объявленного радиомолчания испытывать никто пожелания не изъявлял. Ну, кроме серошинельных, разумеется.
Эти как-то по одному да по двое уже собирались вокруг и нехорошо так на нас стали поглядывать. Осуждая, стало быть, за проявляемое малодушие в это непростое время. Градус конфликта нарастал с каждой минутой, однако до мордобоя стенка на стенку дела все-таки не дошло, ты не поверишь, усилиями эцсамого кадета Варги.
Сунувшись к самым горячим, он тотчас навис над ними с высоты своего роста и так веско, хоть и сквозь зубы, начал на нас орать политинформацию, мол, монолит этот секретный, враг не дремлет, связь будет налажена, там наверху виднее, до личного состава донесут, приказ был — всем разойтись, службу войск продолжить, кру-гом.
Ну, разойтись и разойтись. Тем более что все к тому моменту уж подостыли, а на рожон кому охота была лезть. Остаток дня, впрочем, провели довольно нервно, все постоянно озирались на чернеющий над бараками монолит, шушукались между собой, а самые ухватистые из числа интендантов да кастелянов, наущенные военной смекалкой, с утроенной силой против обыкновенного принялись запасать в подпольные закрома самое ценное — курево да сахар с маргарином — с целью дальнейшей перепродажи или же подпольной товарной мены.
Факт этот немедленно сказался на пищевом и вещевом довольствии, что тоже в полку было отмечено с ропотом, но ропотом понимающим. Знамо дело, среди лиц материально ответственных дураков нет. А кто бы не покрал, вот ты бы не покрал, раз такое дело?
К слову сказать, бузить все одно больше никто бы не сунулся, потому что все как один вчерашние смутьяны да зачинщики на утреннем построении уже как один присмирели, более того, ко всеобщему изумлению оказались они в одном ряду с марширующими привычный парад серошинельными. Такие же вышколенные, такие же готовые к трудовому и ратному подвигу, такие же подозрительные ко всякому бунту и всякой крамоле.
Всем прочим только и оставалось пожать плечами и по возможности не попадаться к серошинельным на глаза.
А глаза те, я так скажу, стали презлые.
Я с одним таким столкнулся нос к носу по случаю на посту — аж чуть под себя не опростался со страху.
Каков бывает обыкновенно взгляд нашего брата служивого? Полусонный, ленивый, сам-друг солдатик старается смотреть в пол и не прочь улизнуть при случае. Лишнее внимание ему ни к чему.
Но эти — теперь, после появления в небе черного монолита — смотрели тебе в самую душу, и глаз их при этом всем принимался гореть каким-то нехорошим огоньком, будто бы подозревая тебя в чем-то, даже не так, не подозревая, а будучи в точности уверенными, что ты, братец, наверное предашь государя-амператора за глоток болотного самогона, что все из леса таскают.
При встрече с подобными воззрениями в армии у кого хошь душа в пятки уйдет. Вот и я не слишком долго думал, как только был отпущен на поруки вольноперу из санчасти, тотчас двинул, не будь дурак, прямиком разыскивать кадета Варгу.
А Варга тот меж тем совсем смурной стал. Стоит, тростью в задумчивости грязь под ногой ковыряет, не подходи к нему. Но я все-таки подошел, так, мол, и так, херня творится, господин кадет, что скажешь на это утверждение? А он ко мне оборачивается и такая тоска у него на лице, словно человек уже и с жизнью своей успел только что попрощаться.
Ты, говорит, во все эти дела не лезь — целее будешь.
И пошел прочь, не оглядываясь. Вот ровно с тех пор такой и заделался. Какая там гимнастика, какой тебе анекдот вместо политинформации. Стал как все прочие чины, кто кого перепьет — такое себе соревнование.