Спешно проведенные замеры никому не понравились. Случись какая осада, крепкие стены и радужный мост Триверст быстро будут порушены, а противопанцервагеновые канавы, вырытые далекими славным предками, ввиду окончательного заболачивания местности годны нынче разве что загребных с распашными тренировать. Что же касается настроений в народе, то спешный опрос населения с глубинными интервью в гешпанских сапогах показал столь скорбную степень недоверия долговечной знати, что леворуционные настроения в городах за ленточкой показались бы опрашиваемым великой эрой стабильности и благоденствия. В общем, так и так получалось нескладно. Народец, твой собственный народец явным образом собрался поставить тебя на ножи, кому это понравится.
Ввиду общей опасности положения, решили в кои-то веки прибегнуть не к своеобычным стращанию, пужанию и дуракавалянию, а действовать по науке. Позвали экспертов-политолухов из заокеанского источника мудрости «Мирумир корпорейшн», те высокородным и насоветовали: необходимо тотчас созвать со всех болотных земель асов птушкиных во главе с одноглазым суперасом Водяным, для чего глава стражи Его Высочества князь Хемуль должен трижды протрубить в специальный рог Изобилия, что в переводе с языка асов означает попросту «громкий рог» — очень уж он громкий. Ну, значит, асы на это изобилие и потянутся. Они же и станут вековечную знать подобру-поздорову от злокозненных людишек охранять, а быть может, и самого Козлевича своим внушительным видом от ленных маноров отвадят.
На том и порешили, расползаясь по своим уделам дальше девок портить и кровь людскую пить.
Но только звучало все это как хороший план лишь на бумаге. На деле же политолухи деньги хоть взяли и немалые, а в местном болотном политесе разбирались примерно как свинья в апельсинах. Асы птушкины хоть и разогнали с улиц сестриц со штудентами — еще бы, с такими-то рожами — но сами промеж того быстро задружились с селюками, точнее — с их знаменитой водовкой, из того самого навоза и выгнанной, так что получилось в итоге хужее некуда.
По градам и весям болотным отныне шатались толпы совсем уж неподконтрольной пьяни, настолько проспиртованной, что никто никому уже служить не собирался вовсе.
Анархия воцарилась на улицах, теперь не то чтобы после заката — в белый день не было никакой возможности простому разночинцу, да хоть бы и ленному князю выйти на двор до ветру, чтобы не огрести в итоге по сопатке от ражей гоп-компании асов, тусов и тут же подтянувшихся на шум болотных еманаротов.
Полисия, глядя на все это безобразие, вмешиваться тоже не спешила, потому что имела в бизнесе еманаротов долю малую, а потому в поимке оных отнюдь не была заинтересована. Да и куда их — застенки-то еще со времен посадки туда певунов-суповаров так и оставались переполнены.
В общем, пока судили да рядили, этих сажали, тех выпускали, объявляя то всеобщие выборы, то амнистию в честь очередного тезоименитства Его Высочества, воцарился на болотах окончательный бардак, вертеп и такие народные гуляния, что дня не проходило, кабы там или тут не вспыхивало очередное пожарище, отчего болота постепенно заволакивало столь плотным смогом, что не видать сквозь него было ни зги, ни стеги, никакого простого пути.
Ошую пойдешь — проблем огребешь. Одесную направишься — с проблемами поквитаешься.
Вот такой получился тупик гуманизма.
И не сказать, что никто не понимал масштабов проблемы, и не пытался хоть как-то ее решить. С высоких кафедр ежедневно произносились камлания с призывами к уму, чести и совести нашей эпохи. Очередного второпях по ошибке побитого перебежчика на скорую руку отмывали от вездесущего навоза и выставляли напоказ — рассказывать, заламывая руки, как он всей душой разделяет болотные ценности и вообще либертарианец в душе. Туше! Тех же штудентов-суповаров пусть и рисовали в воскресных фельетонах заблудшими овцами, однако не забывали уточнить, что да, дурное, но дитя! Дня не проходило, чтобы над очередным ленным манором не взмывал гордым болотным соколом кто-нибудь из долговременной знати, зачиная свой ночной дозор устрашения злокозненных и укрепления духа добронравных. Мол, авиасия Его Высочества на посту, бдит и зрит с небес. Граница на замке!
Ничего не помогало.
Повсеместным явлением стало рытье частных схронов и блиндажей. Количество паленого гладкоствола на руках у населения не поддавалось исчислению. В некоторых городках, сказывали, местная милисия из полурегулярных патрулей на глазах сколачивалась в натуральные банды, норовя начать возводить повсюду самопальные стены и рогатки в инстинктивной попытке отгородиться от опасности, в самой сути которой им было недосуг даже усомниться.
Провидиц уж никто и не слушал. Молчите, проклятые, заткнитесь, ну вас с вашими дурными предсказаниями. Провидицы, разумеется, все тут же заткнулись, а кто не все — того уж разыскивают в качестве пропавших без вести.
Болотные земли отнюдь не выглядели пороховой бочкой — они ею и были.
И ведущий к ней бикфордов шнур уже отчаянно тлел промеж клубов вонючего смога. Тлел у всех под носом, только руку протяни — обожжешься. Но не нашлось ни единого разумного голоса, кто бы сумел пробиться сквозь гомон беснующейся толпы, кто бы сумел угомонить риоты, предложить дельный план. Все были слишком заняты самими собой.
Покуда все не свершилось.
— Глядят ли жадные очи с надеждой в небеса? Ищут ли божественного спасения?
— Нет, не глядят, о ужаснейший!
Клубок беспросветно черных змей продолжал свой нескончаемый танец, рассерженно шипя на закат, туда, где еще краснел над низкими тучами красный диск уходящего солнца. И самый этот звук разрывал на лету испуганных птиц — их перья опадали вниз хлопьями мертвого пепла.
— Протягивают ли руки в бессмысленной мольбе? Взывают ли горние силы себе на защиту?
— Нет, не протягивают, о беспощаднейший!
Трехглавый волк лязгнул зубами, взвивая одним этим движением столь яростные воздушные вихри, что они еще долго бродили по миру, словно спички поднимая в воздух утлые людские домишки и унося их прочь, навстречу неминуемой гибели.
— Склонились ли смертные коленопреклоненными? Бьют ли, упавши разом ниц, поклоны земные?
— Нет, не склонились, о кровожаднейший!
Одноглазый великан с горящей булавой, закинутой на плечо, разгневанным жестом сжал свободную ладонь в кулак, так что раздавшийся хруст сухожилий тотчас передался холодной земле, загудев страшным эхом лавин и камнепадов в далеких горах юга.
— Разверзлись ли рты в истовой молитве? Истерлись ли зубы от скрежета до кровавых десен?
— Нет, не разверзлись, о гневливейшая!
Изъеденная по пояс снизу могильным червием косматая женская фигура качнула висячей грудью и словно ударом поминального гонга прокатилась по лесам и болотам волна замогильного холода, от которого кровь стыла в жилах, а кто послабее — разом падали наземь и больше не вставали.
— Как же так?
Клубок огромных змей, трехголовое чудовище, одноглазый монстр и сине-белая гора гниющей плоти оглянулись друг на друга, недоумевая.
Оттрубил рог, поднялось море, погибли земли, восстали мертвецы — все символы и признаки конца времен, загодя предсказанные, были явлены миру.
Четыре бойца потусторонних царств явились на битву к полям Курукештры, Махараштры и Стрэшень, а встречают их — лишь голодная выпь да глухой тетерев, который бы не прекратил своего самовлюбленного токования даже перед лицом Армагеддона.
Где асы и ракшасы? Где тусы и калебасы? Где пламенные валькирии, возносящиеся в небеса с трубным гласом, раскалывающим звездную твердь? Где бесчисленные армии смертных, готовых выйти на ратный подвиг и сложить свои головы у корней всевечного Иггдрасиля, дабы потом в посмертии без конца и всякого смысла пировать на тучных лугах недоступной слабым духом Вальгаллы.
На последнюю битву добра со здравым смыслом команда противника не явилась, ввиду чего ей засчитывается техническое поражение.
Но если взглянуть на ситуацию с другой стороны, то продолжают елозить друг о друга змеи, ничуть не затупились клыки, по-прежнему пылает на плече дубина, а ядовитая слюна родового проклятия все так же тянется кровавой струйкой от уголков рта полумертвой богини.
Ничего не изменилось. Просто им некому противостоять.
Что ж. В таком случае, пеняйте на себя.
10. Ромовая баба
Разбитый ковчег всплывает со дна —
И вечно жить нам, и вечно плыть нам:
Искать счастье там
Монеточка
— Отставить!
Злотан бахнул кулаком по столешнице, так что фаянс подскочил и полетели на пол со звоном приборы.
— Не сметь при мне так рассуждать!
— А что такого? — на Иштвана громогласный окрик не произвел ни малейшего видимого впечатления. — Я тут с вами уже всю попу отсидел, скоро пролежни образуются.
— Тебе что, просто скучно стало, писака ты недоделанный?
Злотана такая злость разбирала, казалось, что его сейчас кондрашка хватит, и без того рожа опухшая, а тут и вовсе багровый весь стал, глазенки вылупил, ножками сучит, кулаками стучит, загляденье.
— Дык если и скучно? Тебе за то какой резон беспокоиться?
— Беспокоиться? А ну дай мне свой блокнот поганый! Дай сюда, я сказал! — с этими словами Злотан подскочил, перевесимши пузо через столешницу, и принялся нахально шарить у Иштвана за пазухой, сколько мог дотянуться, тот в ответ вяло отмахивался и хихикал со щекотки. — А, ну вот!..
Сграбастанная потертая книжица в чужих руках смотрелась нелепо, но Иштвана это как будто не беспокоило вовсе.
— Так, что тут у нас, последняя запись — семнадцатого мартабря! Сто лет в обед. И что же мы там пишем, ну-ка, ну-ка…
— Отдай, христаради, — вяло возражал Иштван.
— «…производственные мощности слабы, им нечего противопоставить…»
— Да заткнись ты, право слово, и так тошно, — Иштван неспешно обошел стол, двумя пальцами брезгливо отобрал блокнот у Злотана и с таким же спокойствием вернулся обратно. — Да, надоело мне тут заседать. Бесполезное это, выходит, занятие.