— Бесполезно⁈ — всплеснул руками Злотан и тут же внезапно успокоился, как будто разом соглашаясь. — Да, бесполезно, да, скучно. Но ты пойми, это все не повод делать всяких глупостей!
— А что тогда повод?
— Ну я не знаю, — пожал плечами плечами полковник. — Конфликт с соседями, проблемы в семье, в конце концов, финансовые затруднения. Вот скажи, с-скотина, — с оттяжкой прошипел он, — у тебя есть сейчас финансовые затруднения?
— Да нет у меня ничего, что ты прилип ко мне, как банный лист. Соседи — такие же, как я, бедолаги с той стороны ленточки, семьи нет, деньги пока есть, — тут почему-то Иштван громко шмыгнул носом, словно и правда начиная самого себя отчаянно жалеть.
— Так чего тебе еще надо, доходяга ты такой!
— Смысла хочу.
— Это чего такое? — не понял ответа Злотан.
— Смысла самому собственному существованию.
— Четыре буквы «с» подряд, — мстительно заржал полковник.
— Да ну тебя, — обиделся Иштван. — И вообще, ты так говоришь, будто тут для таких, как мы — одна сплошная малина, сиди себе на заборе, груши околачивай да ногами помахивай.
— А нечто нет? В моем квартале за неделю — за неделю, Карл Великий! — открылось четыре кофейни. Сорок сортов, обработка разная, обжарка, аромат такой, что с ног валит за версту! Угадай, кто держит?
— Кто?
— Да все наши! Подхожу, спрашиваю, как дела, ржут такие — местный народ в первый же день кофе второй сварки спрашивать повадился, говорит, мол, полезно для сердца. Мы им, говорят, спервоначалу бесплатно нифеля отоваривали, чо нам, жмыха жалко, но потом сообразили, и вдвое дороже нормального кофе стали подавать, да с шутками-присказками, заговором, декаф — чтобы хер стоял. Соображаешь? Тут же непуганый идиот массово проживает! Здесь чтобы у тебя не срослось дело, надо совсем под себя ходить и слюни пускать. А ты говоришь, не малина. Да она самая! Только не говори мне, что тебе совестно на дураках наживаться или тебя взгляд косой смущает.
— Да ни черта меня не смущает, — махнул рукой Иштван.
— Тогда что? Не пишется тебе? Так тебе и там, за ленточкой, чегой-то не писалось. Ты каждый вечер только и сидел пьяный, панцерцуги проходящие на пальцах считал, что я, не помню что ли?
— Ты не понимаешь. Точнее, понимаешь, только зачем-то придуриваешься.
— И чего это я такое понимаю? — прищурил глаз Злотан.
— Ненадолго это все. Скоро здесь точно такая же ерунда начнется.
— Ерунда?
— Ерунда! — теперь уже Иштван позволил себе стукнуть кулаком по столу, но аккуратно, покосившись по сторонам, как бы не привлекать внимание прочих посетителей.
— Это ты про эрцгерцога что ли? Курфюрста убиенного?
— И про него тоже. Ты же слышал эту офигительную историю, якобы злоумышленника схватили там же под Сараевым мостом, да без суда тут же и подвесили сгоряча. Как говорят в народе, «служил Гаврилушко бомбистом, Гаврило богу душу дал».
— Ну да, и что с того?
— А то с того, — в запале мотнул головой Иштван и тут же заговорщицки понизил голос, — не верю я в эту ерунду. Подросток только из села свалился с потолка нам на голову и замочил наследника Его Высочества. Доказательства? Граната не той системы! Вот и все доказательства. Да только меня не проведешь, я военкор со стажем, да ты и сам должен понимать, полковник, как такие дела делаются. Отряд коммандос входит и выходит, вот понятые, вот подставные, получите, распишитесь!
— И давно ты у нас конспиролухом заделался? — с сомнением потер небритую челюсть Злотан.
— Ты мне ваньку валять бросай, все ты понимаешь. Давно — не давно, а дело не в конспирологии, я чисто по фактам иду, без завиральных теорий про синих мужиков. Ленточка осталась прозрачной, и кто там нынче бродит, то один наш друг кадет Варга знает, только хрен кому расскажет. Разве что своим собратьям из ленных маноров. Куда нам с тобой, мил человек, ходу нет и не надо.
— И не надо, мы в красных пальто не ходим, — с серьезным видом подтвердил полковник.
— А потому уж извини, но я нынче стал человек сильно не верующий. И помяни мое слово, начнется вскоре здесь, да и по всей равнине от южных гор до самой тундры нездоровый кипеш. В котором я лично если и собираюсь участвовать, то на своей собственной стороне.
— Это на какой такой «своей»? Какая у тебя может быть своя сторона, если ты обратно через ленточку собрался?
Но Иштван даже не моргнул в ответ на подначку.
— Ты еще не понял? Главная и, пожалуй, единственная ошибка, которую в текущих обстоятельствах можно совершить — это всерьезку примкнуть к одной из сторон. Запомни, полковник, нет никакой «ленточки», нет никакого «там» и «тут». Эти нарочитые дихотомии совершенно бессмысленны, потому как…
— Погоди, я что-то запутался.
— … не перебивай, пожалуйста, — отрезал Иштван, засовывая заветный блокнот поглубже во внутренний карман. — Вопрос серьезный. Нет сейчас вообще никаких «сторон». Сторона сейчас у каждого должна быть одна. Своя собственная. Ты же не слепой и не тупой, ты видишь, что творится!
— Ну так просвети меня, не томи, — насупился в ответ, дернув глазом, Злотан.
— Перед нашими глазами начинает разворачиваться самый натуральный конец света, без «бэ», в масштабе один к одному. Этот мир обрек себя на погибель и теперь доживает последние дни, готовясь в корчах и всеобщей агонии похоронить под своими гнилыми руинами все живое.
— Дядя, скажи, ты совсем дурак? — полковник аж поморщился, явно ожидая от собеседника чего-то совершенно иного.
— Быть может, я и дурак, но вспомни, отчего мы бежали сюда?
— Из тени черных монолитов выбраться?
— Так точно, — твердо кивнул, соглашаясь, Иштван, — да только посмотри вокруг, разве здесь, на болотах, они вообще для чего-то необходимы? Там, за ленточкой, людей буквально зомбируют, но здесь никого и зомбировать не требуется, здесь каждый день — свой цирк с конями, местному фандому что, нужны обелиски, чтобы дурить всем вокруг голову?
— Ха, они и сами успешно справляются, я тут одну деваху встретил в лавке, зацепились языками, она абзацами мне как по методичке шпарит повесточку, кто прав, кто виноват и что делать. При этом глаза такие… лубяные. Ушел оттуда как по подушкам, только и думал, как бы на отходе не спалиться!
— Вот. Именно это я и имею в виду. Люди дальше собственного носа не видят, мыслят штампами, добро и зло разделяют исключительно согласно принадлежности к той или иной субкультуре, стоит на секунду выпасть из рамок предписанного поведения или же одобренного способа мышления — сразу получишь заряд соли в бочину.
— А вот тут, братуха, ты маханул, — Злотан при этом принялся отчаянно трясти в воздухе растопыренной пятерней, будто пытаясь подобрать правильное слово, но то все никак не приходило на ум. — Одно дело неиллюзорный шанс в любой момент огрести в буквальном, физическом смысле. Ты в комендатуре под арестом бывал? А я бывал. Не рекомендую никому подобного сомнительного моциона. Тут же, ну, да, сомнительно все очень, с виду люди все приветливые, но на деле чуть что — а что это вы тут ходите, вынюхиваете, какие цветочки, что значит пахнут, здесь вам не рады, уходите! С одной стороны на рождество тут палят всю ночь, так что башка лопается, с другой — на своем собственном заднем дворе ты попробуй чаще раза в сраный месяц бибикю запалить — тотчас узнаешь, почем тут фунт изюму. Меня как-то раз на пешеходном переходе остановили, не уступил дорогу велотранспорту, так я заманался потом дорожному патрулю доказывать, что не верблюд, а это велосипедер сраный сам ехал на красный.
— Потому что культурная традисия такая. Нам это никогда не понять, нет чувства красной линии, тут ее можно перейти в любом месте и даже не заметить, ага.
— Да, но я же говорю, за такое здесь не только не убивают, но даже и сажают редко.
— Ага, попробуй на следующем риоте по приколу поднять плакат против засилья фандома. Я на тебя посмотрю, где ты будешь наутро.
— Ты как будто забыл, что бывает за плакат — за любой плакат, — с нажимом добавил полковник, — там, за ленточкой.
— В том-то и дело. Там я точно знаю, что бывает за плакат. И не стану вообще делать ничего такого, главное не высовывайся и будешь в порядке. А тут — формально — можно все. Показывай, где солнце, хоть с утра до вечера. Но на самом деле ничего нельзя, если ты не какое-нибудь специально одобряемое меньшинство. И самое главное, ты прав, — Иштван аж привстал, переходя на горячечный шепот, — ну не пишется мне тут. Все эти болотные красоты одну только тоску навевают, не мое это, понимаешь, не мое.
— Одолела тоска по родной говени?
— Да ну тебя, — обиделся, значит, сел на место и уткнулся в тарелку.
— Да ты не думай, я тоже тут не пришей кобыле. Не на своем месте как будто. Но ты пойми, это не повод всякую дичь творить себе на голову!
Но Иштван уже сорвался с крючка, замкнулся в себе и принялся на хронометр свой поглядывать.
— Где этот черт ходит, битый час его жду.
Полковник только тут на него вылупился, запоздало соображая.
— Эт, я не понял, ты и кадета сюда зазвал?
— Конечно! Он меня и выведет, а ты думал я сам в города сунусь? Мне что, совсем жизнь не мила? Давно мечтаю на подвал у самой ленточки заехать?
— Так, я пошел, мы так не договаривались!..
— Сидеть! — лязгнуло над ухом, тотчас обдав полковника ледяным холодом.
Варга вольготно приземлился рядом, ловким движением обнимая Злотана за талию и быстро, как бы ненароком обшаривая его карманы.
— Да не дергайся ты так, земеля. Все свои!
— Собачья свора тебе «свои», — проворчал, натужно выдыхая, полковник.
— А ты не шипи, — бывший кадет в новенькой офицерской форме с галунами смотрелся непривычно, по-столичному. Махнув рукой половому, он принялся быстро диктовать заказ, получилось длинно, из пяти блюд, так что Иштван снова заскучал и полез за хронометром. И лишь только отпустив офисианта, Варга продолжил:
— Вопрос ваш решен успешно, есть добро доставить вас обоих на ту сторону.