Шагают трудящиеся, мычат всей толпой, шаркают ногами, слюнявыми ртами хлопочут, держат строй, строевой в меру слуха песне подвывают, древками размахивают, вперед не напирают, потому как распорядок для тяпничного демонстранта — мать и бать. Гляди-ка, весь город почитай на прошпект высыпал, тут же без орднунга беда случится — и друг дружку подавят, и начальство огорчат. Нехорошо получится.
А вот кстати и трибуна показалась, гляди! Если разом привстать на цыпочки да нею тощую как следует вытянуть, то вполне уже возможно разглядеть. Трибуна убранная, вся в кумаче, по богам венки стоят, как на могилке, а на самой верхотуре говорят что и сам государь-амператор со свитой обретается, чтобы он нам был здоров. Сказать так, ни черта там не разглядеть, но с другой стороны, а зачем людям врать? Наверняка же и стоит, надежа, смотрит на нас с высока, ради высочайшего его догляда всё обустроено — и перекрытый прошпект, и реющие знамена. Нам тут, отсюда, из самой толпы, ничегошеньки не видать, если уж так-то подумать. Маши, как говорится, не маши, толкай али тяни, всё один сказ.
А над головами уж разносится положенный праздничный конферанс.
— Бу-бу-бу, та-арщи!..
— Ы-ы… А-а… — это наш коллектив возвысил голос, продвигаясь ближе к трибуне. Один черт не понять, что там в матюгальник бають, но поддержать почин — почему нет. Так и так, знаем мы те почины, через радиоточку их транслируют по утрам сразу после ноябрятской зорьки. Бодрит, знаете, иногда спросонья, выполним-перевыполним, копать — не перекопать.
И там, на трибуне, в ответ нашему кличу согласно закивали. Эти шапки каракулевые, кажется, для того специально и пошиты на рабочий кредит, чтобы издаля ими кивать. Солидно так, с оттяжкой. Одобряем народный порыв, слышим коллективное чаяние. Ну вот как подобное единение не оценить, у меня в такие мгновения обыкновенно даже порой непрошеная слеза по щеке пробегает. Да что там у меня, у всей демонстрасии.
— Ы-ы… А-а… — замахала колонна руками, кто перст воздетый оттопырил, кто кулаком потряс, а что и дулю сообразил выразительную завернуть. С такого расстояния однова хрен заметишь. А разводящие со свистком на шее тоже как бы невзначай удачно так отвернулись, чтобы любовь народная дыхание восторгом не сбивала.
Так в общем-то парад у нас обычно и проистекает. Мы себе шагаем да дули вертим. Его верховенство государь-амператор кивают. А между нами — море разливанное штопаного кумача колышется. Ну красота же? Красота и есть!
Главное не забывай переставлять ноги, дабы не создавать собой заторов. По прошпекту сегодня должно прошагать полутора миллионам таких же как ты восторженных демонстрантов. Тяпница же!
А между тем, гляди, что это там в небушке застрекотало-закашляло, гудит-летит, крыльями машет, разгоняет облака? Глянь-ка, люди, чаво нам в этот раз подогнали!
Все как один задрали бошки в зенит, высматривают. Неужто и правда взлетел, родимый? Кажный божий день последние года три нам всем внушение делали на политинформасии — так мол и так, ученый народ в шарашках и кондрашках из последних сил готовит к запуску назло супостатам секретный как есть квадратный трехчлен. И так этим трехчленом заморочили уже всем нам голову, что по вечерам у доминошного стола старичье только и шуткует, мол, где квадратный трехчлен, сучечки? И рыбу костяшками тут же забивает. К сожалению своему, тайно доношу до высочайшего сведения, не оченно-то народ у нас веровал, что полетит. А тут нате!
Летёт-гудёт-подпёрдыват. Красы неземной, если на чад из сопла не косить. А кто нынче идеален, ты что ли? Ты на рожу свою косую, всю в язвах от жеваных ран, посторонними гражданами нанесенных, в зеркале видал? От то-то же, лучше бы позабыть такой вид. Так что нечего критиковать чужой кульман с ватманом. На то спесиальные люди государем поставлены, надзор весть и если надо — сразу того. Это только в народной присказке дальше шарашки не пошлют. Еще как пошлют, милай! А потому руки по швам, вставную челюсть на место до щелчка и хором, значит:
— Ы-ы… А-а… — приветствует демонстрасия вокалом глоток, взмахом стягов и хлопом флагов наших героицских встратонавтов. Пролетай давай быстрее, колымага дрезиновая, уж и шея затекла у честной земели своих провожаючи питомцев. Скройся, наконец, не доводи до греха.
Уф, улетел восвояси, мопед-переросток. Только дизельный чад оставил по-над крышами.
А между тем колонна наша уж и мимо трибун протиснулась. Как любопытно они отсюдова, от основания так сказать, просматривается. Как тут не вспомнить слова отцов-основателей Карлы и Марлы про базис и надстройку.
Это издаля трибуны смотрятся монолитом, тонущим в колыхании кумача. Здесь, у самого подножия, становилось куда виднее, что и сваяли ее из того же подручного материала, что и наша родная инсталлясия, из говна, можно сказать, и палок. Что притащили, из того и собрали. Фанера крашеная плюс поддоны с ближайшей овощебазы. Сверху все те же шторы, из дома привнесенные, на живой гвоздь посаженные. Шатается, скрипит, на ветру полощется, песок сыплется. А на самой верхотуре — куда уж выше — самолично наш государь-амператор, подбоченясь, взирает.
Но так высоко ты голову поднимать не вздумай, и приглядываться не смей. Потому что крамола она так и самозарождается. Как увидишь, что солнцеликий на таком же поддоне перетаптывается, тут тебя сразу и надо брать в железа, тепленького, покуда других не покусал, не заразил так сказать заразой минутного сомнения. А кому от этого польза какая?
Да и нет нам до трибун тех никакой охоты придираться. Сегодня что? Тяпница. А значит цель наша какая? Правильно!
Как прошли трибуну, сразу наша колонна переменилась. Перестали реять знамена, провисли стяги, опустились плакаты, свернулись в трубочку баннера, даже шаг по прошпекту стал совсем иной. Более целеустремленный, более сосредоточенный что ли.
Понемногу стихает за спиной музыка, растворился в вечереющем воздухе механический бубнеж матюгальника, не свистят боле разводящие, не надрываются глотки трудящихся. Никаких тебе «а-а», никаких тебе «ы-ы».
Только слаженное, сплоченное сопение. Левой-правой, правой-левой, все быстрее катятся под горку инсталлясии, уже и попросту волочатся под ногами транспаранты. Полетели на землю фанерные первые лопаты, рассыпается понемногу строй.
Как теперь удержать желающих сдриснуть втихаря в проулок, ежели пригляда толком нет? Редеют, редеют понемногу ряды трудовых, творческих, равно как и кооперативных коллективов. Растворились в полумраке физкультурники, простыл и след ноябрятских красных галстуков, и только силачи-толкачи продолжают нести свою торжественную вахту — инсталлясия штука казенная, ее просто так не бросишь, за такое потом по шапке дадут — вовек не отмоешься.
Скрип-скрип, катится колесо, хрусть-хрусть, сгибаются колени. Двигается народ навстречу долгожданному финалу. Осталось совсем немного потерпеть, и дойдет очередь и до самой главной части любой демонстрасии. А кто-то из самых опытных али просто ушлых уже глянь, друг другу подмигивает, разливая прямо на ходу из рукава, чтобы начальство не приметило. А оно, ты только погляди, уже и само идет, качается. Ну точно, вдрабадан! Когда только успели.
Темнеет. Запираются со ржавым стоном ворота, распускают по домам уже и многострадальных пьяных в зюзю толкачей.
Что ж. На сегодня это для них только самое начало алкогольного подвига.
Тяпница же! Народный праздник.
6. Третий приход
Кто сказал что велосипеды не летают?
Летают только так, как пушинки!
Не меняя шин, меняя времена года
Курара
Давай, ребзя, шустрей, пока нет палева.
Проникновение через забор, если уж на то пошло — это своего рода искусство. Всякий забор только на вид представляется механической преградой на пути лазутчика, на самом же деле кому преграда — а кому вызов. Вот вы пацанов спросите, было бы круг коробки чисто поле, хренли бы нас она вообще интересовала, от вохры бегать. Да и какой в том смысл — туда же при таком раскладе кто хошь попадет, заброшка и заброшка, четыре корпуса. Сто лет как стоит пустая, почти безжизненная, пускай и с бомжиками, отирающимися по подвалам. А в бомжиках тех нам какое любопытство?
Всякий интерес там только и появляется, где дух запретки, где только ты с приятелями — да десять этажей сырого расписанного вхлам бетона над тобой, до самых небес, до самого небушка.
Твори там, чего твоей душеньке вздумается, хочешь — голубей с крыши гоняй, хочешь — оттуда же вниз ржавой арматурой кидайся.
Главное же что тебя тут теперь — ни в жизнь не достать. Забор же, он в обе стороны работает. Пока одышливая вохра в противогазах стометровку кругаля давать будет, только тебя уже и видели. А уж пролезть мы завсегда сумеем.
Опять же, оно ведь какая польза от забора? Ты там, а они тут, ты туда, а они оттуда. Два мира, два факира. Позабытое царство былых возможностей и чужих мечтаний, бетонный бурелом конструкционных балок и лестничных пролетов, вхлам убитых уж тремя поколениями любителей забомбить заброшку от пола до потолка. Еще деды наши сюда ходили, баллонами трясти. Ходили и нам завещали.
Бешеный мой смех тотчас взвился меж пролетов, уносясь куда-то в высоченные недоступные дали.
— Чо ты ржешь кониной?
— Ничо, твою, дурака, рожу вспомнил, как ты с гаражей сигал!
— А вот ну я тебя, иди-ка сюда!
И мы тотчас помчались, визжа и бранясь попеременно.
Штырь он прикольный чувак, хоть и баран тупой. Так к чему это я, смешно же, представить себе, как старичье это с палочкой пробирается вечерами через вохру, теребунькает достанный из-за пазухи баллон, насадку — хвать, трафаретку другой рукой пристроил, и давай-давай наяривать. Тэги по всем корпусам — знайте все нашего корефана!
А ежели кто поверх раз перетегает — знать, война до самого гроба, это еще смешнее. Два патлатых бородатых деда, потрясая клюками, рвутся в бой на супротивника, того и гляди вставная челюсть долой полетит, оружие массового покусания. Этот окаянный забомбил мой мурал у сорок пятом годи, ыть я его внатяг! Да я твои теги на нашей точке еще третьего дня видал, падлюка! И ну махач устраивать раз на раз.