Глядя на них каждый поймет, что всё.
Как там это у них называется, «на прогулку».
Что ж. И правда. Пора. Это только в песне поется, «я делал это по-своему». Ха. Как бы не так. Ты можешь тщить себя надеждой, но на эту прогулку ты пойдешь, как они скажут.
8. Над пропастью во лжи
У семи ключей кто тебя учил
Кто чего сказал
У семи дорог кто тебя женил
С кем тебя венчал
Ревякин
Словом, дело было в мартабре, и холодно, как у ведьмы за пазухой, особенно здесь, на долгих прудах. На мне были только узкие джинсы да толстовка — ни перчаток, ни шапки, а что вы думали, на прошлой неделе какой-то хмырь спер дедушкино драповое пальто прямо из гардероба вместе с перчатками — они там и были, в кармане. В этом городе полно жулья. Вроде все вокруг богатенькие буратины, но все равно полно жулья. Чем дороже кабак, тем в нем больше ворюг. Но мне западло бегать теперь по комиссионкам выискивать покраденное — куплю себе новое в новой жизни.
Словом, стоял у самых долгих прудов, чуть зад не отморозил. А стоял я там потому, что хотелось почувствовать, что я с этим местом прощаюсь. Прощай, долгие пруды, прощщевайте, усталые бармены, только теперь я вас и видел. Вообще я часто откуда-нибудь на время уезжаю, но никогда и не думаю ни про какое прощание. Я это, право сказать, ненавижу. Я не задумываюсь, грустно ли мне, неприятно ли, но когда я действительно расстаюсь с каким-нибудь местом, мне кровь из носу хочется почувствовать, что я с ним действительно расстаюсь. А то становится еще неприятней.
Стоя здесь, я вспоминал, как мы тут рядом на поле гоняли мяч с ребятами. Нас прозвали на кампусе «шесть эн» за наши обыкновенно немудрящие, но очень смешные подряд написанные в списках поступивших имена. Николаос, Никитас, Никифорос, Никандрос, Никанорос и я, Никодимос. Нарочно не насочиняешь, нарочно не навыдумаешь. А нам сочинять и не приходилось. Приключения наши начались, пожалуй, с первого же дня обучения, когда папенькин сынок Никанорос приволок на занятия морского свина, нарочно подпоив того водкою. Шума было, когда эта пьяная рыжая морда вырвалась из рук и принялась куролесить по аудиторному корпусу, пугая встречных престарелых семинаристок.
Ну а что еще с него взять, с мажора? Футбольный хулиган по жизни, он кажется и поступал чисто на спор, забившись с пацанами на ящик эля, что смогёт и поступит на бюджет. Просидел в итоге, сжав зубы, все лето с репетиторами, но взял нужный балл, послав тем самым папеньку нафиг. На это, впрочем, его усилий только и хватило. Общаги как местному ему все равно не давали, потому на кампусе он ошивался чисто чтобы под дождем не мокнуть, целыми днями тусовался в нашей комнате, чем ужасно бы досаждал кому угодно иному, но не нам, поскольку мы с моим соседом Николаосом сразу полюбили офигительные истории Никанороса, которые тот производил на свет непрерывным потоком, нисколько на вид не утруждаясь их выдумыванием, и то ли так ловко городил огороды придумок в любое время суток, то ли и правда обладал удивительным для наших юных лет жизненным опытом и кругозором.
И глядя на его странную обскубанную как попало прическу заядлого хипана, заправленный в карго-пэнтс свитер с оленями и постоянную привычку влипать в разные истории, скорее можно было склониться к тому, что рассказов он ничуть не выдумывал, никакого богатого воображения ему бы на то не хватило. А рассказывал он меж тем самое прелюбопытное — как они месились с поселковыми на даче стенка на стенку, как его на пруду в детстве чуть не утащил здоровенный сом, как хулиганы после матча устраивают беготню взапуски с милисией, кто кого поймает и бока намнет, а также как однажды утром застукал соседку выходящей из папенькиного кабинета в самом неприличном виде. Через последнее, видимо, его выходки, при всей нелюбви грозного родителя, ему по жизни и сходили с рук, несмотря на все крики и вопли.
А еще Никанорос не забывал прихватывать из дому всякой снеди, что нам с соседом Николаосом было в нашей вечно неустроенной общажной жизни весьма сподручно. Николаос вообще всегда мне казался куда обстоятельнее меня, будучи младшим братом в большой семье, он привык жить на всем готовеньком, потому еще на входе строго останавливал Никанороса с допросом — есть что, а если найду? Тот, не кривясь, сдавал трудолюбивой пчелкой свою обычно увесистый взяток, и спокойно затем располагался, выбалтывая попутно свежие сплетни, заполученные по пути от станции до кампуса с такими же, как он, столичными бедолагами, вынужденными маяться каждый день туда-сюда-обратно на дежурном панцерцуге.
Впрочем, зачем ему эта вся маета, нам так и осталось непонятным. В отличие от того же Николаоса, который вечно бегал с факультета на факультет и со скандалом менял преподавателей, Никанорос еще на поступлении к учебе охладел, и занимался с тех пор исключительно переписыванием чужих конспектов своим красивым не испорченным излишним корпением почерком, в целом же перебиваясь трояками по всем предметам, но зато снабжая половину курса шпорным материалом для списывания на экзаменах. Кампус для него был местом вящего развлечения за пределами околофутбола.
Был он на моей памяти чуть не единственным знакомым мне хулиганом, который и сам был не прочь погонять мячик на прудах. Все прочие махачем и ношением клубного шарфа в своей любви к ногомячу в общем-то и ограничивались. Мы же, «шесть эн», Николаос, Никитас, Никифорос, Никандрос, Никанорос и я, Никодимос, спелись дворовой командой, составляя основной состав факультетской сборной на очередном «матче века», в остальное же время пиная просто так, из общей любви к коллективному моциону.
Точнее, я в основном сидел на лавочке и комментировал, а все прочие бегали по коробке и тренировали пас пяткой.
Здесь, на долгих прудах, если подумать так, больше и делать нечего. Или по кабакам шляться, если деньжата завелись, или учиться всенощно, или вот, кричать «гол» с задранной на голову майкой.
Некоторые, конечно, учились тоже. Помимо моего соседа-ботаника Николаоса, был в нашей команде и еще один склонный к академической успеваемости. Никифорос изначально поселился в общаге на втором этаже и быстро свалил в соседний корпус к друзьям-олимпиадникам, но тусовался все равно с нами, разрываясь между читалкой, качалкой и коробкой, но с большим предпочтением к первому. Кажется, он единственный из нас, кто по-настоящему учился, чтобы заниматься потом наукой, а не зашибать деньгу подручным манером, и потому был до невозможности скучен. Никифороса в любое время суток можно было спросить про то, как сподвигается квадратный трехчлен, доказал ли наконец доцент Пападопулос гипотезу Папалеонидаса или сколько подходов по двадцать приседаний он бы рекомендовал делать в это время суток для наилучшего прогресса, но нас-то больше интересовали девицы на выданье и чего бы пожрать, потому в команду его взяли скорее для комплекта — такая рама хорошо запирала своей тушей ворота плюс прекрасно отпугивала собой гопоту в вечерних сумерках.
Никифорос, ко всему, будучи таким же как большинство из нас нищим штудентом, подрабатывал также ночами вышибалой в барах и входил в местную добровольную милисию, а потому был всячески полезен в нашем штуденческом быту, потому как мог добыть своих из застенка.
Ну, и в целом оказался молчуном, потому был терпим в любой компании и в любую погоду. Ко всему, после того случая на первом курсе, когда из окна второго этажа выпал и внезапно насмерть расшибся его сосед, стал наш Никифорос зашитым трезвенником, так что остальным больше доставалось.
В отличие от двух других наших приятелей — Никандроса и Никанороса. Пили эти заядло, как не в себя. При этом с перепоя оба казались настолько одинаковы с лица, что почитали их за кровных братьев, хотя дело обстояло вовсе не так: были они даже не родственники, один пониже, другой побольше, однако же и говор их, и вкус одеваться, и даже семенящая манера перемещения по полю делала их чуть ли не однояйцевыми. Называли мы их промеж собой Малый и Большой. Был на соседнем факультете еще один такой же, чуть росточком повыше, но тот в ногомяч не играл и в компанию нашу входил только по случаю какого пожара.
Самым же любопытным из всех набившихся к нам в компанию и последним из «шести эн» оказался Никитос. Происходя из болотных земель, он попал к нам на кампус на год по обмену, но так и прижился, доучившись до конца с нами и выпустившись в один с нами день. Что же в нем было такого удивительного, кроме солидных белых клыков, длинных когтей, красных глаз и странной тяги ко всему блестящему? А, например, его талант зарабатывать деньги. Мы еще только потихоньку обустраивались на новом месте, а он уже подрядился обустроить штуденческую вечеринку с платным входом, распустив по кампусу слухи, что там де внутри будет обустроен шест для стриптиза. Ну все и повелись.
Народу набилось! Почитай два полных корпуса общаги, то есть все, у кого оставалась лишняя полтина. Я, конечно, никогда бы столько не потратил, но Никитос меня даром провел за то, что я Никифороса вышибалой постоять уговорил забесплатно. Судите сами, хитрый жук был наш Никитос, вы бы видели его челюсть, схватит — не разожмешь.
Ну в общем собрались все, заказали себе самого дешманского эля в баре, ждут, когда стриптиз будет. И главное зацените расклад — загадочно гаснет свет, все сидят гадают, и тут к шесту выходит пьяный в дупель Никанорос и под музыку начинает там раздеваться.
Я думал, Никитоса, как зачинателя вечеринки, побьют, но нет, ничуть не бывало, публика у нас на кампусе с юмором, номер оценили, даже бумажных денег Никаноросу в трусы в процессе насовали, даром что под финал свет в помещении совсем погас, переводя жанр представления от пародийного акционизма к иммерсивной инсталлясии.
В общем, неплохо провели время, если подумать. И хотя с тех пор я старался на мероприятия Никитоса не ходить, но хватку его оценил, и ежели надо было провернуть что-нибудь эдакое, завсегда звал его в подельники.