Обернувшись на вагоновожатого, я верно уловил в его белесых глазах легкую дрожь сомнения. У этого-то ухаря, который маму родную сдаст за полтину, и сомнения? Да ни в жисть! Знать, случилось что-то действительно невероятное, раз скрипучий панцерцуг замедляется, замедляется и, наконец, окончательно встает — ровно поперек того самого переезда, едва развидневшегося в застилающем все вокруг тумане.
Вы бы видели при этом лицо вагоновожатого! Засопел, засобирался, жилетку свою засаленную поправил, пузо свисающее до колен с нутряным бульканьем подобрал и как подскочит, как побежит! Словно черти за ним гонятся, ей-бога.
Неужели настолько строга служебная инструксия на подобный случай? Маловероятно, что кого-то вообще волнуют эти самые инструксии непосредственно здесь, посреди ничего, ровнехонько на полпути в дремучее никуда.
И главное, куда рванул-то, паскуда? Не к голове панцерцуга, получать распоряжения, никак нет, сделал ноги ханурик наш туда, к хвосту, где уж точно ничего интересного не случилось, чтобы вызвать собой неурочную остановку.
Бам-м!
Колокольной мощи звук ударил мне в уши да так сильно, что разом их будто ватой забило. Только этого мне не хватало, без слуха разом остаться. Однако подвигал я челюстью туда-сюда-обратно, вроде прохрустело что-то там и разом отложилось. И что это за ерунда получается. Панцерцуг стоит, мимо меня через тамбур во все том же направлении второй уже оранжевожилетник протискивается, и все главное вокруг делают вид, что ничего особенного не происходит.
Бам-м!
На второй заход уже как-то полегче прошло, без хруста в перепонках. Привыкать к безобразию начинаю, что ли.
Вот только что вокруг меня происходит — по-прежнему без малейшего понятия. Акустическая аномалия на тамбурной площадке. Положение, как ни крути — глупее не придумаешь. Стою тут, ушами хлопаю, не бежать же вслед за этими, заполошными. Мне с мужиками всяко не по пути.
Бам-м!
Да что там, в конце концов, творится такое⁈ И вот я уже, вконец изнемогая от любопытства, высовываю свой холодеющий нос за боковину приоткрытой наружней двери вагона. А ну как там серой тянет или прочими вонючими газами? Однако ничего такого, никаких химических следов, приличествующих любой неполадке на жеде, не предвидится. Напротив, отчего-то воздух там, за пределами панцерцуга, не пасет креозотом и не шипит змеею, а только доносит настоянный, прелый аромат сырого леса. Как в детстве.
Чудеса какие, поймите меня неправильно, в них я ничуть не верю. Жизнь, знаете ли, отучила подобное принимать за правду. Скотство всякое, паскудство разное — это завсегда пожалуйста. А вот чтобы так, нет, не может такого быть.
Оно и правда. Только тут я увидел ее. Огненная шавка стояла там же, что и всегда ранее. Прямо передо мной. И глядела мне точно в глаза, низко прижав раззявленную пасть к земле и глухо рыча.
— Зузя, фу, свои это.
Какие такие свои?
— Проходи, мил человек, что стоишь. Панцерцуг долго стоять не может. Вот и пожитки твои уж принесли.
Оборачиваюсь недоуменно — и правда, вот они, мои два побитых чемодана. И никого вокруг. Тут я и понял, что дорога моя на этом и правда завершается. А начинается что-то совсем иное, мне покуда совершенно неведомое.
10. Троя
Жертвам научной фантастики
Вешают гири на сильные уши.
Если не веришь, сходи и послушай
О том, как поют соловьиные трели
Жертвы научной фантастики!
Тайм-аут
Да уж, дела творятся. Иштван который раз украдкой перекрестил живот и на всякий случай три раза сплюнул. И главное, никто из нас не молодеет, годы идут, столько всего дорог исхожено, столько сомнительных слов сказано, еще больше сомнительных дел сделано, но все равно каждый раз как лопатой по лбу такие новости. Эхма, вот так живешь-живешь, а потом раз, и уже либо хорошо, либо ничего. Такие дела.
И чего это его понесло? Сидел бы себе ровно, только ведь добрались, огляделись, выдохнули. Тут самое время обустроиться, вспомнить, наконец, с какого конца ложку держат, кота завести. В городе-то поди вкуснее, чем в пресс-хате, окруженной мычащими упырями.
Интересно местные отреагировали на наше возвращение. А ты чего, мол, вернулся, дружочек? А сами все отворачиваются, уроды.
А какой на деле у человека выбор, если на тебя если не с ножом, то с топором. Там друг дружке смотрят не в глаза, а на всё на гордо косятся, как бы кровушки попить вдругорядь, тут — своя напасть, всяк другого считает должным в строй поставить, по разряду определить. И попробуй только рыпнуться! Попробуй только оказать сопротивление! Пробовали, как же. Разом станешься для всех врагом номер один.
Как говорится, стоит выйти из зоны комфорта, тут-то самые чудеса и начинаются. Проще вон как этот обалдуй — выйти прямиком к желтой стене, к самому замку, и начать там орать дурниной — а подайте мне сюда государя-амператора, в народе, мол, бають, что он давно помре смертию, а правят нами с тех пор гули поганые — Плакатный, Бархатный, Лысый, Лохматый и Перелетный. Все едины с лица, только уши у них разные.
Пока орал, от него даже вохра замковая разбегалась в ужасе, только бы сделать вид, что не слышала того, что нельзя произносить. Аж охрип, так орал. Лицом посинеть успел, прибывшие санитары еле откачали. И главное ничегошеньки ему за то не было. Страна у нас свободная, здесь каждый может орать про государя-амператора, что хотит. Если молча и про себя.
Иштван не сдержался и тяжко вздохнул. Поначалу все даже подумали, ну, какая же дичь, видать потому и не тронули, что человек явно не своем уме. Кто по здравом размышлении будет такую крамолу прямо у желтой стены произносить? Хотя лучше бы он там, ей-бога, причиндалы себе к брусчатке ржавым прутом приколошматил, старинный обычай, понятное дело. А тут как?
Все только ходили гадали что будет. А ничегошеньки и не было. Да только на второй день пропал наш орун охальный. Пришел себе домой, лег запросто спать, а на утро пропал, как не было, поди пойми. Только слухи с тех пор ходили самые разные, что вохра его приморила, что напротив, взяли его в самый замок на роль советника, мол, уверовал государь-амператор, что только этот челик могет ему правду-матку в глаза сказать. Чушь, конечно. Ну посудите, или уже там гули на троне в очередь сидят сутки через трое, или ты на самом деле советник. Что-то одно.
Однако в итоге нашелся спустя неделю наш герой, весь лохматый и седой. На панцерцуге привезли, со значением. Никто не верил, пока собственными глазами в гробу не увидал. Такая, знать, его судьба. Вот и подумай теперь лишний раз, прежде чем рот невзначай открывать. Первыми, что интересно, заткнулись давние знакомцы Иштвана — прикормленные городские шакалы пера, которые обыкновенно ни в чем себе не отказывали. Ну то есть, про покойного они конечно прошлись, не снимая грязных сапожищ. Псих ненормальный, казачок засланный, но как-то в целом скучно, без огонька, без задора. А вот своеобычную шарманку про взвейтесь-развейтесь — как отрезало. Неделю спутник молчал, радиоточки изнывали от безделия. То ли темник никак не могли утвердить, то ли бухали все по-черному. Одна барышня чернобровая так и вовсе заявила — бобром траванулась, совершая ритуальный сплав на байдарках, никак не могла выйти на связь. Но как бы то ни было, в городах сразу обчественность почувствовала некоторую тревогу. Ходить все стали будто на полусогнутых, а кто и до того говорил в основном заговорщицким шепотом, те вовсе перешли на многозначительные подмигивания.
Иштван смачно сплюнул в канал и посмотрел на часы. Что-то старая карга задерживается. Не к добру это.
Сам он и до того случая все для себя понял. Да и что там понимать, скажите, если стоит выйти на прошпект, мимо тебя непрерывной грохочущей колонной несутся панцервагены. Что везут — непонятно, государева тайна, да только по всему видать — не пакетированный ромашковый чай в тех кунгах гулко громыхает. Громыхает там лютая смерть в товарных количествах. И направляется она тоже совершенно понятно куда. На ущения.
Тут Иштван мелко затрясся, как будто в падучей. Такой у него нынче смех стал.
Это согласно известной максиме главного замкового камлателя Сало — кто смеется, тот не страшен властям предержащим, ибо суть безвольны и слабы. Опасаться след тех, кто уже не смеется совсем.
Иштван умело сочетал в себе то и другое состояние, затаив после тех похорон в душе черную злобу, а для внешнего наблюдателя продолжая свою показную, а потому поверхностную фронду, до сих пор отчего-то не запрещенную в публичном поле. Да если так подумать, вполне понятно, отчего. Лишний пар должен выходить в свисток, иначе он станет совсем неконтролируемым, как там, перед желтой стеной. Тут одному крышу сорвало, а что будет, если весь город так орать выйдет? Государь-амператор наш не дурак, завсегда знает, где вожжи натянуть, а где и отпустить мальца. Ненавижу.
Иштван понимал всю бессмыслицу этого своего настроения, но ничего поделать с ним не мог. Стоило вечером только смежить веки в поисках нощного отдохновения, как тут же все его мысли устремлялись в знакомое русло — псина шелудивая кадет Варга как-то не то в пьяном бреду, не то в ином помрачении сознания сболтнул промеж разговора, что де под желтой стеной оставлен спесиальный проход, через который государь-амператор время от времени пробирается инкогнитой в город, послушать, что народ говорит. А поскольку инкогниту нарушать не след, вход в тот проход ничуть не охраняется, только нумерологический код стоит, который един государь-амператор знает.
И вот в сумеречном полубреду кажется Иштвану, что пробирается он в полумраке в тот самый ход, и сидит там, поджидаючи, только зубовный скрежет в темноте раздается.
Глупость, скажете? Глупость и есть. Только никак не оставляла Иштвана эта безумная мысль. И бог бы с ней, с мыслею, ну допустим, разузнал ты, пробрался, стоишь такой, поджидаешь. А дальше что?
Вы вы, леворуционеры, такие, беззлобно выругался сам на себя Иштван. Однобокие недотыкомки. Ругаться все горазды, зубами скрежетать, а как доходит до дела, сразу принимаются запоздало чесать репу, что это м