— Не скажите. Вы же сами понимаете, что, если бы, допустим, смертовики сейчас признали за собой авторство дестрактов, — я подчеркнула слово «сейчас». — Глобальный социум ответил бы военным наступлением на Гауграз. Мы еще недостаточно деморализованы, чтоб нам можно было диктовать условия.
— То есть, по-вашему, дестракты будут продолжаться?
— И учащаться, — жестко сказала я.
— Так что ж вы, Юста, путаетесь у нас под ногами?
Я с разгону проглотила заготовленную далее умную фразу. И доставила ему удовольствие наблюдать меня — с бессмысленно полуоткрытым ртом и часто хлопающими ресницами. Так тебе и надо. Дискуссия на равных!.. Тоже мне вообразила.
Генерал попросту красиво подвел допрос к главному.
К моему главному преступлению.
— Начиналась давка, — выговорила я глухо. — А там было двое маленьких детей.
Его глаза стали похожи на голубые кусочки льда из горной экосистемы. Гауграза, например.
— Во время последнего дестракта в Северном капсулпорту там было пятнадцать детей, — холодно отчеканил генерал. — Четверо из них находились далеко от родителей и не успели надеть гермекомбы. Информация секретная, но вам, думаю, будет полезно знать.
Наверное, это и называлось «психометод ведения допроса». Не знаю. Интеллигентское лицо поплыло перед глазами, а кресло оказалось еще более неудобным, чем я думала: на его спинку никак нельзя было откинуть голову… Вспомнила, что собиралась говорить о гуманизме как основе общечеловеческой морали Глобального социума. Закусила губы. Попыталась прийти в себя.
— Страшно? — негромко спросил генерал.
Страшно, молча признала я. Когда людей, внезапно оказавшихся в вакууме, разрывает изнутри — ну что ж, за пять лет мы привыкли и к этому. Человек ко всему привыкает. Но дети… о детях раньше не сообщалось ни в одной дестрактной сводке. Или — секретная информация?!.
Да, страшно.
— Так вот учебная тревога в реальном режиме, — ровно, как ни в чем не бывало продолжил он, — это вам не тренировка на скорость надевания гермекомбов. Это реальный путь победить страх перед дестрактами. Если мы не можем пока адекватно бороться с ними, надо научить людей с этим жить. Жить, признав опасность, смирившись с ее существованием. Сегодня девяносто процентов членов Глобального социума пребывает в состоянии постоянного стресса, пытаясь убедить себя, что конкретно их и их близких это никогда не коснется. Девяносто процентов ведут себя, как… Это ведь на вашем персонале, стажер Юста Калан, изображена некая птица?
Я вздрогнула. Голубые глаза снисходительно улыбались. Впрочем, что это я? Он же слышал вчера мой доклад… про птицу, наверное, все запомнили. Сегодня же поменяю заставку.
— Важно полностью стереть грань между реальной и учебной тревогой, — внушительно произнес генерал. — В чем, собственно, и заключается новизна данной технологии. Понимаете? Человек не знает, действительно ли он попал в дестракт — или просто идут плановые учения. Таким образом в несколько раз повышается психоболевой порог личности, и Глобальный социум становится сильнее.
Я нервно усмехнулась:
— Вы думаете?
— Я знаю. Просчитано лучшими Психологами. В частности, и то, что утечка информации для реализации проекта губительна. И приравнивается к саботажу.
Генерал слегка откинулся на спинку кресла — безусловно, очень удобного. Теперь он смотрел на меня в упор чуть ли не с любопытством: мол, что вы можете сказать в свое жалкое оправдание, стажер Юста Калан?
И пришлось хоть что-то сказать:
— Но ведь это же был приватный блок. И… там шел праздник. — Последнее прозвучало совсем уж детским лепетом, и я срочно исправилась, заговорив по-деловому: — Дестракты, как известно, происходят в помещениях различных властных структур и бизнес-организаций или же в местах социального пользования, так какой же смысл…
— А вам не приходило в голову, что они могут не только учащаться, как вы предрекаете, но и, так сказать, совершенствоваться качественно? — Генерал вздохнул. — Приватный блок… не смешите меня. А деструкция городского купола по всей площади, например?.. Как вам такая возможность?
Я тоже вздохнула:
— Не исключаю.
— И я не исключаю.
Некоторое время мы оба молчали. Допрос себя исчерпал. Сейчас мы скорее всего вернемся к тому, с чего начали: «Будем прощаться, стажер Юста Калан?»
Значит, будем прощаться. И в который раз начнем все сначала… Должен же быть еще какой-нибудь путь — туда… Я продумаю, я найду. В конце концов, Роб первый обхохотался бы, узнав, что его сестра пошла служить в ГБ в надежде его разыскать. Теперь я придумаю что-нибудь другое.
— Вы умненькая девочка, Юста, — вдруг произнес генерал.
— Что?
Вышло совершенно идиотски. Просто я была уже слишком далеко отсюда.
— И, думаю, вам будет нелишне кое-что узнать.
— Что? — снова спросила я. Кажется, уже более-менее в тему.
Генерал выдержал паузу — гебейная привычка, выработанная годами. Его глаза ощупывали меня со странным оценивающим интересом: как если б он закачал новую Секретаршу и теперь раздумывает, в какой интерьер ее запрограммировать. Я с независимым видом выпрямилась в неудобном кресле.
— В Департаменте прогнозов вам делать нечего, — сообщил он. — Кстати, эту структуру давно пора свернуть, никакого с нее проку, только раздувает штат. Переведем вас… к Мееру! — Он тихонько расхохотался. — Если возьмет, конечно.
— Вы об этом собирались мне сказать?
Прозвучало резче, чем я хотела. Я вообще не думала дерзить, тем более теперь, когда стало так интересно. И тут генерал опять меня удивил.
Он обиделся!
— Нет, — бросил коротко и раздраженно. — Я хотел вам сказать, что в блоке Далии и Винсанта Пролов… впрочем, пожалуй, я ошибаюсь. Не стоит рассказывать такое девчонке, через которую и так постоянно происходит утечка. Вы свободны, стажер Юста Калан. С вами свяжутся.
— Извините, — сказала я преданно и кротко. — Я больше не буду. Никогда. Клянусь.
Обхохочешься. Жаль, что эту сцену не транслируют на все управление — в нашем департаменте бы оценили. Особенно Сорра и Эния…
Стоп.
Все-таки заговорил:
— Согласно показаниям свидетелей, вчера на вечеринке в блоке Далии и Винсанта Пролов присутствовала женщина. Которую никто из опрошенных не знает лично. И которой уже не было, когда прибыли спасатели. В памяти Постового на шлюзе не оказалось ни ее самой, ни ее капсулы… Женщина с черными волосами.
Помолчал и закончил негромко и раздельно:
— Один из гостей сделал ее цифроснимок. Впервые за всю историю дестрактов.
И развернул ко мне монитор своего персонала.
Взбитые хлопья сероватой позавчерашней постели окружали меня со всех сторон, а сквозь закушенную в зубах трубочку по капле просачивался в рот свежий энергик. И все же ни хорошо, ни комфортно не было. Все время хотелось сменить позу, встать, пройтись, придумать какой-нибудь предлог, чтобы отвлечься и заняться чем-то другим, более срочным…
Ничего более срочного нет и быть не может. Если не поймать момент, не подать рапорт именно сейчас, потом будет поздно. У нас в ГБ мгновенно засекречивают, потом подвергают сомнению, а затем и бесследно забывают данные и материалы, которые противоречат концепции, принятой в верхах. Например, что пресловутый «гаугразский след» — нелепая выдумка «желтых» информалок и зеленых стажеров…
На краю зрения привычно поблескивал сбоку монитора мой артефакт. Я взяла его в руки: звякнули, свисая с большого серебряного ромба, маленькие ромбики-подвески с зелеными и фиолетовыми камнями. Роб. Я не видела его пятнадцать лет. Может быть, я теперь его и не узнаю, если… когда встречу лицом к лицу.
Тяжелый. И как у них не болят уши, у несчастных гаугразских женщин?..
Ничего себе несчастных.
Разумеется, генерал лишь удивленно приподнял брови, когда я попросила у него цифроснимок. О том, чтобы вынести за пределы управления подобное вещественное доказательство, не могло быть и речи. Скорее всего я и апеллировать к нему не смогу в своем рапорте: наверняка его, это самое доказательство, уже успели засекретить и признать несуществующим.
Но я помню.
Сплошное мельтешение огней, слегка поплывших в оцифровке. Вполоборота — огромный выпуклый глаз с двумя яркими бликами. Едва-едва намеченный изгиб шеи и черная, растворяющаяся во тьме коса…
А еще длинная серебристая искра чуть ниже того места, где должно быть ухо.
И несколько маленьких — брызжущими в стороны лучами-подвесками.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
В Небесном глазу была серая мгла. Уже без звезд, но еще без единого проблеска солнца.
В очаге под слоем серого пепла тлели несколько углей. Мильям присела на корточки, нагнулась, отведя в сторону край накидки, дунула на них длинно и протяжно, словно запевала грустную песню. Бестелесный язычок пламени ожил навстречу клочку сена, превратился в настоящий огонь, затрещал на дровах… Еще немного разгорится — и можно будет ставить чай. Пряный животворный чай с плоскогорья Изыр-Буза, после него всегда становится легче.
— Мильям…
Вздрогнула. Взвилась всем телом, как потревоженная птица.
— Чего ты боишься, глупенькая? Это я.
Она вздохнула и сказала тихо и ровно, морским плеском при полном штиле:
— Вернулся.
— Как дети? — спросил Робни-ван.
— Хорошо… — Мильям рассеянно указала в полумрак дальнего края жилища. — Спят.
— А ты?
Его лицо, подсвеченное снизу горячими отблесками, казалось тревожным и даже опасным, будто испещренный расщелинами и скалами склон незнакомой горы. Прятались в глубоких гротах темные глаза. И поблескивали спутанные искры в бороде: золотая-серебряная-золотая… Так странно — Мильям никак не могла привыкнуть, — что в светлых волосах тоже видно седину.
— Я заварю чай? — Мильям просительно вскинула глаза.
Робни-ван нахмурился:
— Ты опять пьешь много этого… чая?
Она потупилась; чеканный заварник глухо лязгнул в руке. Хотела сказать, что чай с Изыр-Буза с незапамятных времен пьют по утрам в каждом жилище селений Срединного хребта… но она-то ставит заварник на очаг куда чаще, чем по утрам, особенно в отсутствие мужа, и Робни-ван об этом знает. А почему нет?!. Ведь Матерь запрещает изырбузский чай только женщине в тяжести, либо кормящей ребенка…