— Вы что, потомок Чингисхана?
— Неплохая версия, — согласился пленный.
Доктор взял Татаринова за плечо и пощупал его мускулы.
— Вы сильный и наверняка быстрый человек. Оставаться с вами наедине — большой риск, но, я вас уверяю, оставаться наедине со мной тоже большое испытание. — С этими словами доктор сделал Татаринову укол в только что размассированное плечо, после чего с удовлетворением выбросил использованный шприц в ту же корзину. — Это немножко замедлит ваши рефлексы, но с вами ничего плохого не случится, — заверил доктор, провожая Татаринова к деревянному креслу и фиксируя его ноги ремнями. — Теперь, пожалуйста, наклонитесь вперед, я перережу пластиковый жгут.
Препарат начал действовать, и Татаринов стал ощущать легкое головокружение и то, что слова, которые доходили до его ушей, стали более растянутыми.
— Вы говорите очень медленно, — сказал он Пинту, и тот согласился с этим.
— Ко-не-е-е-еч-но, — потянул доктор и перерезал жгут и зафиксировал руки своего пленника на подлокотниках без какого-либо сопротивления.
Потомок Чингисхана подумал было, что это его единственный шанс прибить доктора, но потом почему-то эта мысль куда-то улетела и больше к Татаринову не возвращалась. Перед тем как в комнате потух свет, Татаринов четко запомнил, что расплывающийся в пространстве доктор куда-то уходит, открывая металлическую дверь комнаты.
Выйдя в коридор, Пинту с удивлением увидел, что в подвал спустили еще одного русского.
— А это что такое? — спросил он у охранников. Те рассказали, что этот вояка находился в салоне белого микроавтобуса. — О-о-о! — воскликнул радостно Пинту. — Давайте, тащите его в ту же самую комнату, где я уже зафиксировал одного русского.
Через неопределенное время Татаринов снова открыл глаза. Он увидел перед собой хирургический стол, на котором лежал абсолютно голый старший мичман Диденко. Руки и ноги мичмана были зафиксированы, кроме того, ремнем была зафиксирована и голова…
Кроме доктора в небольшой операционной, или пыточной, как посмотреть, появилась еще и медсестра вместе с какими-то эмалированными тазиками и пластиковыми сумками-холодильниками.
— Вы проснулись, это хорошо! — оптимистично сообщил доктор.
Татаринов с ужасом осознал, что он зафиксирован на одном месте, но при этом его состояние более чем отличное. То есть он чувствует и понимает все, что с ним происходит.
— Это моя помощница, — представил медсестру доктор. — Знаете, Та-та-ри-нов, иногда нужна практика, нужно готовить себе смену. Мы уже взяли у вашего друга анализы крови, и я должен сказать, что они хорошие, если только не считать небольшого количества алкоголя в крови.
Татаринов на это только ухмыльнулся.
— Ты как, командир? — прохрипел мичман, лежа на столе и стараясь не смотреть на яркий свет лампы, которая освещала его грудную клетку.
— Держись, — посоветовал Кэп.
— Держусь! — согласился Диденко. — Только чего-то херово мне.
Доктор взял с разложенных на металлическом ящичке инструментов скальпель и подошел к Татаринову:
— Скажите, кто из вас старший в группе? — спросил он и потом спохватился: — Ах да, извините! — Он вернулся на свое место рядом с хирургическим столом, положил скальпель и застегнул свой белоснежный халат. После чего снова взял орудие хирурга и подошел к Татаринову: — Начнем сначала. Так кто же старший в группе?
— Я старший, — ответил Татаринов, глядя на прикованного к операционному столу Диденко.
— Сколько вас всего? — снова спросил доктор.
— Двое, — ответил офицер, стараясь не смотреть в глаза доктора, которые были холодными, как жидкий азот.
Между тем медсестра, надев резиновые перчатки, подошла к старшему мичману и начала ощупывать его брюшину.
Доктор Пинту обернулся, посмотрел на свою помощницу и сообщил русским следующую приятную информацию:
— Вы знаете, трансплантация печени — это такая тонкая операция, не каждый за нее возьмется. Но самая большая проблема не в том, чтобы ее достать, а в том, чтобы поместить ее на новое рабочее место.
— Вы читаете мне лекцию, доктор? — поинтересовался Татаринов.
— Я хотел бы, чтобы вы и ваш коллега понимали процесс. И знаете, хорошие обезболивающие препараты все-таки стоят достаточно дорого. Пожалуй, сегодня я сэкономлю. Мы достанем из вашего товарища печень, и это будет просто стажировка для моей ассистентки. Практика, практика и еще раз практика.
Татаринов скользнул по, как выясняется, не медсестре, а помощнице доктора. А может быть, она здесь у него просто практику проходит, мало ли? Он как-то четко осознал, что эта тетка с крупными чертами лица, широкими плечами и манерами мясника действительно оказывает доктору должное содействие, а теперь пойдет на повышение, и вскоре он ей доверит потрошить самостоятельно.
— Знаете, — продолжал доктор, не обращая внимания на манипуляции, которые продолжала выполнять с Диденко его помощница. — От взрослых мало толку, организм изношен, испоганен плохой едой и алкоголем, в сосудах бляшки, в легких сажа, в почках песок… другое дело — молодежь. Но тут нужно поработать над совместимостью. Можно взять часть печени и пересадить ее от родственника к родственнику, и та приживется. А вот что делать, если близких родственников человек не имеет? Два пути: или ждать, пока найдется подходящий для вас донор, или… — И тут доктор улыбнулся и даже снова вернул на место скальпель, после чего сразу стало как-то легче, пусть на несколько секунд. — Или взять любого здорового человека и в течение нескольких лет с помощью химиотерапии подготовить его органы, чтобы они были совместимы с органами пациента-заказчика. Это революционное направление в медицине, — доложил доктор Пинту. — Ну, вот, собственно, и все. Я думаю, вы позволите мне и моей коллеге начать? Или, может быть, вы все-таки вспомните, сколько вас всего приехало ко мне в гости?
Между тем помощница доктора стала смазывать место будущего разреза каким-то веществом. Диденко часто-часто задышал и завращал глазами. Стресс был настолько сильным, что он почувствовал, как начинает видеть происходящее с собой со стороны и немного сверху.
— Доктор, а это ваши люди пытались нас убить там, в казарме, в Амстердаме?
— Ну конечно, — сообщил Татаринову доктор, натягивая вслед за ассистенткой резиновые перчатки, а затем показывая пальцем на теле Диденко, где той нужно сделать разрез. Натянув на лицо белую маску, доктор сообщил, что определенная сложность заключается в том, что, когда ты тренируешься на взрослых, а потом переходишь на детей, приходится работать более тонко, так как сами органы имеют меньшие размеры.
Диденко, понимая, что сейчас из него начнут что-то вынимать, окаменел на столе, пытаясь собрать остатки воли. Татаринов изо всех сил напрягал руки и ноги, чтобы вырваться, но кресло держало его так, что даже шевельнуться он не мог. Какую же сейчас невыносимую, раздирающую, уничтожающую, адскую физическую боль будет испытывать старший мичман!
От невозможности что-либо мгновенно поменять Голицын заставил себя не шевелиться еще несколько минут. Диденко следом за Татариновым увели внутрь здания, и двор опустел.
Понимая, что весь периметр просматривается, Голицын действовал аккуратно, отползая назад и возвращаясь к сторожке.
Что он знает? Что на территории два охранника, два телохранителя доктора, сам доктор и еще несколько детей и непонятное количество обслуги. Голицын запомнил ту дверь, из которой выбегали один за другим секьюрити и в которую они уже наверняка вошли заново, сдав на попечение доктору Татаринова и старшего мичмана Диденко.
Ему хотелось закричать, как той девочке в Амстердаме в момент похищения: «Help!» [10] А никого ведь нет рядом.
Как перепрыгнуть через забор с колючей проволокой, находящейся под напряжением, и сделать это так, чтобы никто при этом тебя не заметил, Голицын себе не представлял.
«Вот если бы ночью…» — подумал он, но тут же отмел всякие «бы», мерно постукивая правым кулаком по левой открытой ладони. Поглядев на стоящий рядом с воротами микроавтобус, который никто не стал убирать, и там же стоящий «Ягуар», старший лейтенант нахмурился.
Голицын полз по открытому пространству, по дороге, постепенно приближаясь к машинам. Поскольку никто не выбегал и не пытался выстрелить в него, он рассчитывал и надеялся на то, что остается незамеченным. В действительности ему удалось добраться не только до «Ягуара», но и до стоящего перед воротами белого труповоза, в который он проник, открыв задние дверцы салона.
Ключей в замке зажигания не было, а как бы они пригодились! До ворот было всего пять метров, и, если газануть хорошенько, можно снести их к чертовой матери. Охранники, сдав на попечение второго русского, тем временем вяло протопали к своей двери, что вызвало в Голицыне противоречивые чувства, поскольку сейчас был тот самый момент, когда по ним можно было палить…
Вразвалочку. Не торопятся. Ну-ну…
Сколько у него времени, чтобы поковыряться в машине и попытаться завести ее без ключа? Да нисколько…
Сняв машину с ручного тормоза, Голицын вылез на улицу через задние двери и стал толкать машину на ворота, пытаясь разогнать ее. Но та катилась не по асфальту, а по достаточно мягкой почве и никак не хотела увеличивать скорость, несмотря на все усилия старшего лейтенанта. В конечном счете микроавтобус врезался в ворота, которые тоже были под напряжением.
Ток, который шел по решетке ворот, перекинулся на кузов микроавтобуса и дошел до Голицына. Старший лейтенант включился в цепь, и электричество, проходящее через него, стало уходить в ноги, стараясь прорваться к влажной земле. Если бы не подошвы ботинок, ему бы пришлось совсем плохо.
Продернуло Поручика основательно, но, видимо, кузов машины замкнул на себя цепь, и та в конечном счете вырубилась. Охранники, увидев, что в ворота вкатился микроавтобус, вновь повскакивали со своих мест и выбежали во двор с оружием наготове. К этому моменту Голицын уже успел отцепиться от машины и кое-как приходил в себя после сильных мышечных судорог, которыми его наградила охранная система здания. Старший лейтенант увидел, что к нему бегут два вооруженных охранника.