жно гладить, и она теплее. Если это дерево, то ты почувствуешь ее характер по прикосновению. Дерево имеет душу, и ты можешь с ним подружиться. И тогда, считай, что ты овладел своей гитарой. Если ваши характеры близки, гитара будет служить тебе верно, покрывая ошибки и дополняя удачи.
Мастер прервался, взял у меня из рук инструмент и что-то подкрутил в нем.
– Вот человек от Гавроша пришел, например, – Мастер кивнул в мою сторону.
– И что? – не сдавался Федя.
– Странные у них беседы, – подумал я, – только что чуть не поубивали друг друга, и тут же философствуют.
– А то. Сейчас без гитары просто тяжело. То Маяковский мог взять несколько сот человек махом, прокричать, прорваться и овладеть наскоком. Залы не те. Не маленькие кафешантаны, но стадионы и дома культуры. Да, публика жаждет звука, громкого звука. Живем плотно. Небоскребы-муравейники плодоносят тысячами, но теперь нужна техника. Случилось, что мы выбрали гитары. Могли выбрать и что-то еще, но сложилось с гитарами. Симбиоз.
Ну и самое главное – гитарой мало овладеть, на ней надо уметь играть. Это требует усилий, стертых до мозолей пальцев и месяцев усердного труда.
А калаш твой взял – и пошел на войну проблемы решать. Это легче. А то, что легче, всегда соблазнительней.
Пойми ты, Федька, мир разделился на тех, кто владеет калашом, и тех, кто владеет гитарой. Хотя бы в мечтах. Третьего не дано. И дело не в патриотизме, не в сепаратизме и не в миллионах других измов. Один отнимает жизнь, а друг дарит.
Мастер неожиданно повернулся ко мне и спросил:
– А вы-то с кем?
– В смысле? Что Вы имеете в виду? – не понял я.
– Ну, вот поэты, они выбирают гитары. А с кем Вы? – разъяснил он.
Я махнул рукой:
– Так я, выходит, уже выбрал…
– Ну, забирайте – готово! – Мастер провел рукой по струнам бывалого и вновь готового к сценическим боям инструмента.
С облегчением я вышел из подвала, вдохнул свежего воздуха и поехал домой, сжимая в руках многострадальный инструмент, посетивший столько стран и континентов.
Рука
Никогда не забуду эту руку.
Теплая, цепкая и надежная.
Даже Гаврош может испугаться. Взять и испугаться. Ты же не железный, каждый день подниматься по этим ступенькам. А вдруг тебя ждет осечка? А если связки, струна, монитор, возьмут и подведут?
А Гаврош вдруг возьми, да и скажи:
– Проводи меня на сцену.
Впереди был кордон из милиции, за которым тянулись десятки, сотни и тысячи рук. Не то, чтобы это походило на выход гладиатора, но требовало усилий. Я взял ее ладошку и пошел вперед. Первые уже ревели, так что перепонки с трудом выносили давление. А еще и Митрич начал долбить по «бочке».
В другой руке у меня была связка плакатов и календарей с Гаврошем. Кто-то резким движением вырвал ее почти сразу. Лезть в толпу за справедливостью было бесполезно. Пару раз чья-то рука скользнула по волосам, но я успел увернуться. Со всех сторон вдруг накрыло эмоцией то ли всеобщей любви, то ли неземной ненависти. Я и не думал, что тут, на подступах бывает так страшно. Висок пульсировал, раз-два, раз-два, отвлекая внимание от окружающих лиц и тел.
Если где и есть настоящий страх – то это там, на подходе, когда на тебя обрушивается неизвестность и стремится придушить волю цепкой лапой, вжать в землю, а потом растоптать, дабы не повадно было… Тут же к ней на помощь приходят те, кого ты боялся всю жизнь, – чудовища из детских страхов, сомнения в себе и мысли-самоеды, которых ты вроде почти победил, но они откуда ни возьмись появляются внутри, в самом центре тебя и сковывают мозг космическим холодом.
Спустя вечность мы подошли к заветным ступенькам. Она лишь хлопнула по плечу, шепнула «спасибо» и побежала туда, навстречу новому испытанию…
Преображение – вот что самое загадочное. Миг перехода в иное пространство, которому не устаешь удивляться. Секунду назад рядом с тобой стоял обычный человек, возможно, он трясся от страха или выглядел подавленным. Я опрашивал многих, всех кто попадался, из когорты выходящих на сцену. И все они испытывают СТРАХ. Да, каждый выход не дает гарантий, кто бы ты ни был – обладатель «Грэмми» или человек, впервые рискнувший прийти на конкурс «Ищем таланты». Что там на сцене такого, что им все время приходится преодолевать себя, дабы получить ЭТО? Тот священный Грааль, ради которого тратятся месяцы, годы, а порой, и десятилетия упорных репетиций. Он достается лишь единицам счастливчиков, да и, доставшись, преподносит порой больше неурядиц, нежели долгожданного счастья.
Как бы то ни было, но когда она взошла на сцену, все встало на места.
Это ведь мы возвращаемся домой, в обычную жизнь, оттуда, откупившись подаренным букетом и ударами ладони о ладонь, а Поэт живет там, абсолютно один, как Робинзон Крузо на необитаемом острове, он возвращается туда из царства обыденности и суеты. В наших сутках остается на жизнь еще двадцать два часа, а в его сутках их всего два.
Потому наша жизнь часто кажется длиннее.
Армия
Вертикалью штыка
Дыбом холка волка.
Там где жгут корабли
Ждут его
7 десятков солдат моей армии.
Нас было мало. Несколько тысяч. Ты либо попал, либо нет. Третьего не дано. Возрастом до семи и после семидесяти семи. Галстуки, шорты, лосины и фуражки с лампасами, твой гардероб не имел большого значения.
Как ты попадал непонятно. У каждого дорога своя. Но всегда было то самое мгновение. Ты ехал в машине и слушал радио, или кто-то давал кассету, или ты просто шел по торговым рядам, когда выстрел настигал, неумолимо и точно.
Я говорил со многими, и каждый помнит ту секунду, когда мир изменился. Было До и После. После ты уже не пропускал ни одного концерта. Ты прилагал усилия, чтобы найти себе подобных, чтобы зацепиться за «то ощущение», стараясь возродить его, но порой лишь бередя рану до крови и натирая мозоли на кончиках пальцев.
Их лица постепенно блекнут в памяти, оставляя лишь нечеткие силуэты и отголоски былых событий.
Скорость
Пристегнись наверно крепче
Я свою превышу скорость
Желтый, классический Москвич 2140. Он не был предназначен для ралли или для гонок.
Лишь после концерта в ДК Ленсовета ему пришлось выжать 120. Случилось это так.
То был хороший, крепкий концерт, которые остаются в памяти надолго. С бисами, счастьем, единением всех со всеми и прочими добротными атрибутами, неизменно сопровождающими правильные концерты. А у Гавроша они все правильные.
После концерта мы загрузили багажник цветов и гитару.
Раздав автографы, а заняло это минут тридцать, Гаврош прыгнула в Москвич, предпочтя его казенному Мерсу, чем несказанно меня обрадовала. Загрузилась также Ксюха из группы «Тотал», Чайка и кто-то еще.
Под свист и улюлюканье, мы отъехали с Ленсоветовского заднего двора и выехали на Каменноостровский проспект.
На перекрестке с нами поравнялась «девятка» с незнакомыми девчонками.
Они бесновались, показывали большие и средние пальцы и что-то кричали через закрытое стекло.
– Гони, – закричала вдруг Гаврош прямо мне в ухо, и от неожиданности я втопил педаль газа в пол.
Лишних деталей типа инжектора и компьютера в Москвиче нет, поэтому бензин поступил в двигатель сразу. До 60 мы разогнались секунд за 10. Через 30 секунд на спидометре уже была сотня.
Раньше я думал, что это максимум.
Рядом с Гаврошем так всегда – то, что неподвижно, начинает шевелиться, то, что ползет – начинает ускоряться. А то, что едет, начинает летать.
На ближайшем повороте я резко тормознул и свернул направо. «Девятка» тоже успела тормознуть и тоже свернула.
Выскочили на набережную и там ускорились.
«Девятка» не отставала.
– Жми Глеб Егорыч… – заорал кто-то в ухо, и я поддал еще газа.
Не знал, что старый отцовский Москвич способен выжать 110, но это случилось.
2 светофора были зелеными, мы были с ними в сговоре той ночью.
Помню только, что Ксюха на заднем сиденье каждые 60 секунд кричала истошным голосом «Ксюха будет транссухой!» и дико ржала.
Что такое 110, скажете вы?
Но 110 в Москвиче и 110 в Мерседесе – это разные 110.
В Москвиче 110 – это Космос и звезды, летящие тебе навстречу.
Где-то напротив Авроры Москвич стал взлетать, глянув на спидометр, не поверилось, там было 120, так что сдутость шин в тот вечер обвинять не пришлось.
Арсенальная набережная стала взлетной полосой, ведущей в полет к космическим странствиям и приключениям.
Про «девятку» все забыли – мы летели по этому магическому городу, едва касаясь колесами земли, да и не то, чтобы касаясь, мы скорее отталкивались от нее и снова взлетали, не думая о силе притяжения и прочих условностях. За окном проносились дома и мосты, плывущие катера и пешеходы, бредущие по неотложным и важным делам.
Справа показался Смольный Собор, подмигивая желтой подсветкой и золотыми куполами.
Где-то сзади донесся чей-то крик «Лелик, останови…»
Все земное было тленно, как-то несерьезно и несущественно. Лишь ветер, вечный спутник счастья, был рядом, мягко овевая ветровое стекло.
Повернувшись на миг вполоборота, я обратил внимание на Гавроша. Сжавшись в клубок, она что-то корябала на очередном клочке бумаги, не смея отказать себе в удовольствии отдаться истинной страсти. Ее не беспокоило происходящее – скорость, погони и крики.
Тогда, очень смутно, на краю сознания, мелькнула дикая мысль, что именно она создает все это: гонки, вопли, полет. Что эта скорость нужна ей сейчас, чтобы лучше чувствовать то, чему суждено превратиться после в нечто осязаемое. Что стоит мне закрыть глаза и мысленно напрячься, и я проникну в суть вещей, вспомню самое важное, увижу эту волшебную нить, которая тянется из ее сердца наружу.