Но все было тщетно, я уперся в бетонную стену и отскочил от нее, вернувшись в мир реальности, где правят законы, предложенные сэром Ньютоном и так легко принятые миром.
Это длилось минут пять, мы были обречены рано или поздно, упереться в Большеохтинский мост, неумолимо ведущий к Московскому вокзалу.
Сейчас понятно, что у «девятки» не было шансов, потому что она не умела летать. А тогда я просто подумал, вздохнув: …«Оторвались…»[1]
Скульптор
Скульптор должен в своих произведениях выражать состояние души.
– Камень – мой главный враг, – сказал скульптор, поднимая сумку с огромным булыжником. – И он же – мой главный друг и союзник.
В поезде Москва-Питер моим соседом оказался крепкий мужичок-боровичок, в кепке хаки и с курчавой бородой на пол-лица.
У мужичка оказался тяжеленный рюкзак и не менее тяжеленная сума, оторвать которую от пола стоило немалых усилий. Я решил помочь. На счастье, тащить груз пришлось не так далеко – на улицу Черняховского, что за Лиговкой.
Не будучи хорошим рассказчиком, я всегда старался разговорить собеседников, с коими мне почему-то всегда везло.
Сам мужичок оказался каменных дел мастером, а в сумках у него были какие-то редкие булдыганы, за которыми он мотался «к своим людям, потому что нынче вокруг одни барыги».
– Слушайте, а вы действительно отсекаете лишнее, когда работаете? Есть у вас такое ощущение? – начал я с банальностей.
– Все это чушь про отсекание лишнего – так – для красного словца. Камень не врет – вот в чем его сила. Писаки могут соврать, превратившись в журналюг, поэты превратились в пугал, вместо трибунов. А мы ближе к корням, с нами правда-матка.
– Ну, знаете, я с вами не во всем соглашусь, – осмелился я робко возразить.
– Например? – поднял бровь ваятель.
– А кто ж всех тиранов увековечил, так сказать, в камне. Одни миллионы людей подвергали репрессиям, другие бросали в котлы миллионные армии, на благо страны. А вам хоть что – изобразили героя с поднятой рукой, с орлиным взглядом, грудь в орденах, фуражки-околыши, сняли гонорар, а то и звание народного – и дальше жить.
– Хитрый ты, жук, – сказал скульптор покряхтывая, перехватывая суму другой рукой. – Так то ж верили. Все верили.
– Ну, так и писатель верил, чем он тогда хуже скульптора? – мне стало как-то обидно за писателей.
– Все хитрее. Мое поколение, все на Рубинштейна выросли. Сайгон, слыхал?
– А то как же.
– Так вот, все бредили искусствами. Потом развела жизнь, кто куда пошел, кто в Литинститут, кто в Театральный, а я один в Сурикова поехал. Это в Москве.
Лет через пять встречаю тех, кто в Линституте учился. И что ты думаешь, кто в газете, кто в журнале.
– А что плохого?
– Ха. Как быстро жизнь людей поменяла. Когда ты рядом – это проходит незаметно. В восемнадцать мы мечтали о том, чтобы покорить мир, о космосе, о повестях, которые изменят жизнь. А когда я вернулся – все уже кропали статейки о демонстрациях, да трудовых успехах.
– Но это же не так плохо?
– Не так, если твоя цель просто выжить. Все на этом попались – думали, что если у тебя ручка в руках, то ты типа здесь пишешь про действительность, а по вечерам, на кухне, для Вечности. А оказалось, что твое перо днем так затупилось, что вечером ты уже ничего стоящего написать не смог.
– А почему? Усталость?
– Нет, все не так. Мне это камень помог осознать. Камень прост, потому надежен и понятен. У него нет таких хитростей, когда ты заблудился в тысяче букв, и потом уже не можешь понять, кто ты есть.
– Это как вам камень помог?
– А так. Я пока учился – все отражал да отражал ее – реальность-то – все мы лепили натуру разную. Кто лучше, кто хуже. Мы ж дети соцреализма. Строго с этим было. Долбил я тот камень, долбил и вдруг чувствую – живой он.
– Ну да, вы уже говорили.
– Точно. И вот долблю я один раз, делаю копию. И вдруг чую – что вижу ее не так, как надо – и так – и не так.
– Это как?
– А так, что я вдруг увидел, что могу ее сделать лучше, не ту фигуру дискобола, что надо было на зачете сваять. И стал я свое лепить. Вышел у меня вроде дискобол и тот, и не тот. Скорее сильно не тот. Но дискобол. А препод у нас был – старой школы, нравился я ему, он как мое художество увидал, отвел в сторону – и говорит, тебе повезло, что я тут рядом. Ставлю зачет, иди ломай своего дискобола, и никому не показывай. Теперь у тебя два пути – либо вверх, либо вниз. Третьего не дано. Тут я и понял главную науку – если ты отражаешь реальность, то ты отражаешь реальность. То есть ты очередное зеркало в Королевстве кривых зеркал. А если ты хочешь изменить мир, то ты хочешь изменить мир. Ты – фонарь. Оба вроде из стекла. Да разница – бездна.
Да, я могу взять халтуру – памятник там сваять, еще что-то. Но даже в военной теме будет правда. Камень не даст соврать.
Вот мой учитель – его Хрущев травил-травил, чуть до самоубийства не довел.
И что – когда Хрущева не стало, оказалось, что он хотел, чтобы именно мой учитель его и сваял.
– И что учитель?
– Сваял.
– А чего не отказался?
– А зачем? Если ты творишь, тебя дрязги не задевают.
– Порой наоборот, полезно идти туда, где тебя гнобят. Правду жизни высекать огнивом ищущего разума.
– Мм, да, интересно, никогда не общался со скульпторами, не знал, что за этим может стоять такая глубокая философия, – сказал я.
– А с кем ты общался-то? – усмехнулся Ваятель.
– Ну, как раз с поэтами, – ответил я.
– Ты, наверное, думаешь, что например писатели и поэты, это одного поля ягоды? – неожиданно спросил он.
– Ну да. По крайней мере, близкие по духу формы, – утвердительно ответил я.
– А вот шиш тебе – самые близкие по форме – это скульптор и писатель. Не ожидал?
– Признаться, нет. Мне всегда казалось, что скульптура – она всегда особняком. Все-таки и дело тяжкое, и какое-то приземленное.
– А вот так. Поэт обычно на эмоциях весь, то на него нахлынуло вдохновение, то не нахлынуло. Субтильные натуры. То ли дело – мы. С утра встал, херачишь по камню. Пообедал – и опять херачишь. А писатель – что?
– Что?
– То же самое – возьми книгу, хорошую, забористую, толстую книгу. Она ж не за день пишется. Минимум – год! Минимум! А то и два, три, пять, бывало и десять!
– Да, теперь понимаю, действительно, похоже.
– Вот. И я тебе про то. Писаке – усидчивость, а ваятелю – устойчивость. Хорошо сказал?
– Да, реально хорошо.
– Давай остановимся, передохнуть – предложил борода, и закурил. – Не куришь?
– Нет, спасибо
– Правильно делаешь. Камень – он никогда не простит, никогда. Слово – простит, слажал и выкинул, порвал листок, перечеркнул там, замазал. Камень – нет. В камне твоя мысль навечно. Ладно, если глина, но я глину не люблю, камень надежней. Он сам миллион лет формировался – тот камень, и ему еще миллион лет стоять. А как выразить, например, полет? Или Бога? А если у меня дома, например, сын двойку принес. А мне сейчас надо полет высечь на миллион лет вперед. Как не соврать?
Мне было не все понятно.
– Скажите, а почему камень – враг? Он же ваш материал, друг ваш. Как для музыканта – гитара – лучший друг, для художника – холст и краски.
Потому что он умный. Хитрый и умный. Мне от него свое нужно. Приручить, обуздать. А он не хочет, сопротивляется. Он хочет остаться тем, кем он уже был миллион лет. Ему просто лень. Он живой – я точно тебе говорю – живой. И он начинает сопротивляться. Ты его точишь. А он сопротивляется. Художнику твоему. Поэту – им что – знай себе – вдохновляйся, да воплощай свое вдохновение. А мне надо камень приручить. Под себя его обуздать. Я человека если ваяю, я должен из камня живого человека сделать.
– Давайте отдохнем, – теперь сказал я.
Мы опять остановились, теперь около скамьи. Присели.
– Что, тяжело? – спросил скульптор.
– Да, пожалуй, труд нелегкий у вас, – ответил я.
– Эх, не тот мужик пошел, вытирая лоб, проворчал Скульптор. Слабеем. Из-за нас женщины лямку тянут. Вот ты – женат?
– Нет пока, но собираюсь.
– Вот так вот многие сейчас – по десять лет собираются. Из-за вашей слабости девки вместо того, чтоб дома сидеть с детьми – и в политику, и на баррикады, и в бизнес.
– Так у нас же это в генах – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет.
– А чем тут бахвалиться? Понавешали на девок забот, а сами в кусты. Возьми хоть зарплату. У нас почему-то мужики по статистике на тех же должностях больше получают, чем женщины.
– Вы за эмансипацию что ли?
– Да я не к тому – мужикам почему больше платят. Не потому что они умные. А потому, чтоб женщина могла детей растить, пока мужик пашет.
А у нас мужик пошел хилый, не пашет, а так, по полю жизни, шатаясь, слоняется. Потому девки сейчас сильнее порой. И умнее.
– Да уж – эт точно, – вздохнул я. – И бесстрашнее.
– А это вообще беспредел. Женщине нужен инстинкт самосохранения. Ладно мужики на дуэлях дураки стрелялись, в авантюры лезли, войны начинали. А женщина – продолжатель рода. Ей детей растить.
– А к чему вы вообще мне это рассказываете? – с вызовом спросил я.
– Да ты молодой пока. Сейчас гляжу на тщедушных прилизанных мужичонок – тошно порой становится. Береги женщин, не прячься за ними, а то так глядишь – род наш вымрет, оглянуться не успеешь. А с кого началось? С нас – мужиков.
– Я вам так скажу – похвастаться мне пока нечем.
– Да я и вижу, что нечем, – хохотнул скульптор. – Ну ничего – камни таскать умеешь, некоторые и того делать не хотят, белоручки. Дело за малым. Бывай. Пришли уже, домой не зову, у меня бардак.
– Счастливо, мне итак пора по делам.
И он скрылся за дверью трехэтажного дома с облупившейся штукатуркой. А я, пошел дворами до Стремянной, чтобы оттуда… прогуляться по Невскому.