Как сказал тезка дяди, породившего то чудище с топором «Так получил я полезные, нужные знания». У взрослого есть выбор. У меня его не было. Ты должен это прочесть и твоего желания никто не спросит.
– Я понимаю. Тебя. Это враги.
– Кто, Пушкин? Тургенев? Михалыч?
– Враги все извратили и подсунули тебе другую сторону медали, – сказал я.
– Да на хрен мне такая классика? – не унимался Егор.
– Давай все же перейдем к Поэзии как таковой. К лучшей ее стороне.
– И что не так с поэзией? Типа намекаешь, что рэп – это не поэзия?
– Я этого не говорил, – сказал я.
– А что тогда? – спросил Егор.
– А то, что история может быть твоя или чужая. Когда тебе расскажут чужую историю, это не про тебя, – ответил я.
– Ну и что? Ясное дело, откуда они могут знать что-то про меня? – опять спросил Егор.
– Могут, очень даже могут, – сказал я. – Вот тут и есть вся соль, ответ на все вопросы этого мироздания. Окончательный и бесповоротный ответ. Помнишь, мы ехали со Скутером и Швайнштайгером, когда мужик нас заложил и машину твою в лесу бросили?
– Конечно, помню – я отдал сто марок эвакуатору, – поморщмился от воспоминаний Егор.
– Саныч еще сказал, что со сцены с тобой должен говорить Бог, – продолжал я.
– Точно, помню.
– Так вот, Егорий, запомни – Настоящий Поэт всегда поет только про тебя.
– Слушай, а ведь точно. Но, с другой стороны, рэп тоже может рассказать про меня, – сказал он.
– Точно, и попса может, – ответил я. – Все может быть. Но у попсы история обычно простая, вернее упрощенная. Сам знаешь маркетинг, все просчитано. Самое главное, она всегда одна и та же. И вчера, и сегодня, и завтра.
– Как это? – удивился Егор.
– Ну, например, – уехал он прочь на ночной электричке. И все. То есть и завтра, и послезавтра и через много лет – ты сможешь вспомнить лишь одну историю, прямую и простую, как рельс. И тысяча человек снимут тысячу похожих фильмов, с одинаковым финалом.
– А терпкая, клевая осень – это осень навсегда. Пройдет пять лет, ты уже изменился, но у тебя найдется новая осень, может быть еще более клевая и терпкая, чем та, что была раньше. И у каждого клевая, терпкая, осень своя. Это уже от тебя зависит, а не от Поэта – подытожил я.
– Ну, допустим, в чем-то ты может и прав, кроме одного, – согласился Егор.
– Это кроме чего же? – удивился теперь я.
– Ты сказал, что это чуть ли не ответ на основной вопрос мироздания. Это ты скорее для красного словца придумал, – ответил Егор.
– Вовсе нет, – возразил я.
– Как это? Тогда объясни, – сказал Егор.
– Кругом копии – время копий пришло. Оно началось с первым конвейером Форда, укрепилось с первым ксероксом и окончательно победило с приходом Интернета.
Не говоря уже об одежде.
– Ты имеешь ввиду паленый адидас? – спросил Егор.
– Да к черту твой адидас. Это цветочки. Нижний уровень. Выше бери. Сайты одинаковые эти вокруг, сначала у всех короткие, потом у всех длинные, крутишь мышкой крутишь, а он все не кончается, пока ты не закажешь какую-то херню, интернет-магазины, товары в этих магазинах, копирайтеры-рерайтеры бесконечные, одинаковые дома, песни, слова в песнях, переписанные по сто раз. Фасоны, лекала, джинса, тосты за столом, книги.
– Ты хочешь сказать, что интернет – зло? Это итак все знают, – ухмыльнулся Егор.
– Не в этом дело, – ответил я.
– А в чем тогда? – опять спросил Егор.
– В том, что когда у тебя есть твоя и только твоя терпкая, клевая осень, ты не такой как все. У тебя же свой фильм, верно?
– Ну, вроде как да, – неуверенно произнес Егор.
– А когда у тебя электричка как у всех, какое у тебя тогда лекало? Такое же, как у тех, кто снял тысячу фильмов про одну и ту же электричку.
– А что отсюда следует? – спросил Егор.
– А то, что классик и сказал – что красота спасет мир. Круг замкнулся, – ответил я.
– Точно. Слушай, я никогда не думал, что это все вот так вот, как-то повернется.
– Я тоже не думал, так что пошли, – резюмировал я.
– Куда? – спросил Егор.
– Мир спасать, куда же еще. Иначе ты – дезертир.
Надежда
Концерты бывают разные.
Есть концерты-пустышки и концерты-презентации, концерты-реклама и концерты на всю жизнь. Те, что запоминаются, и те, что забываешь через час. Те, что меняют ход твоей судьбы, и те, после которых хочется плакать.
Вы скажите, концерт не может внезапно поменять судьбу?
Надю привели на концерт Гавроша случайно. Кажется, это было в «Б-2». Именно там, где первый раз была сыграна «Актриса». Не просто сыграна, а сыграна еще и еще. Вы часто видели, чтобы песни игрались, потом игрались еще, а потом еще? Одна и та же песня. Гаврош могла такое себе позволить, нарушив каноны. Вот так вот, закончив песню, махнуть рукой и закричать:
– А теперь еще раз!
И не то, чтобы песня была та же – она звучала по-другому, набираясь сил, и одновременно молодея, распускаясь словно роза и даря себя залу, становясь еще лучше.
Надежда со всего этого просто обалдела.
На следующий день она взяла билет на поезд и уехала за группой в тур.
Не то, чтобы она хотела – она не могла не ехать. Ее судьба изменилась с первым звучанием струны. Быть может, так оно было предначертано, и кто знает, что бы случилось, не затащи ее однокурсницы на концерт. Она не думала долго, не плакала и не смеялась.
Она не испила из этой чаши, но нуждалась в этом. Я видел ее глаза. Они не были ни пьяными, ни сумасшедшими, ни больными. Они были спокойными.
Говорили потом, что она стала дизайнером, открыла какую-то галерею. Я уверен, дальше она была счастлива.
А что есть важнее счастья?
Кольцевая
Мне кажется, я узнаю себя
В том мальчике читающем стихи
Он стрелки сжал рукой
Чтоб не кончалась эта ночь
И кровь течет с руки…
В тот вечер она прилетела после полуночи. Откуда-то с Урала.
Утро сулило интервью на «Нашем», встречи с поклонниками в Буквоеде и интервью на «Пятом».
В аэропорту было пустынно и скучновато. Воздушные врата надежно охранялись воротцами-пискунами, реагирующими на металл.
Воротца устрашающе звенели на каждого, у кого в кармане лежали ключи, а ведь лежали-таки в карманах они действительно у каждого. Это заставляло усомниться в полезности аппарата, но скрашивало тишину в пустынном здании.
Директора да менеджеры среднего звена из персон важных и существенных при подходе к воротцам начинали суетиться и хлопать по карманам. Доставая ключи и монеты, они повторяли примерно одно и то же:
– Ой, совсем забыл, у меня еще ремень с пряжкой, снимать?
Девчушка-курсант в пилотке с плоской резиновой дубинкой в руках лениво кивала «да ладно, проходите…», и все повторялось снова.
Она вынырнула из недр Пулково как всегда быстро и резко, среди таких же усталых заспанных пассажиров.
– Слушай, давай к «Октябрьской», но по кольцевой, я посплю, устала страшно.
– Давай.
Ночь надвинулась быстро, нахлобучив на город шапку из непроглядной тьмы, лишь изредка подсвечиваемой фарами авто, огибающих по кольцу многомиллионный муравейник. Их рулевыми были пилоты, жаждущие адреналина.
Другую часть составляли совсем неравнодушные таксисты, напряженные из-за обилия таких же неравнодушных конкурентов.
Вырулив на кольцевую, погнали на юг. Отрубилась сразу.
Я знал, что на Октябрьской набережной надо свернуть. Просто свернуть направо. Знал. Но не свернул.
Просто проехал дальше.
На следующем повороте тоже не свернул. И через один тоже…
Втопил на 130, проехали Озерки. Проснулась, сонно оглянувшись по сторонам
– Еще не доехали?
– Нет, спи, я разбужу.
– Хорошо.
Через полтора часа опять проехали Пулково.
Я понимал, что делаю что-то не так, но остановиться не мог, я просто хотел, чтобы она была рядом еще и еще, а потом еще, и снова еще и еще.
Просыпалась пару раз и тут же падала в глубины сна опять.
Так мы дали 4 круга и когда бензин был на нуле подъехали к Октябрьской.
Поездка из Пулково заняла 6 часов.
Открыв глаза, повернулась, испытующе пробуравила взглядом, процедив:
– Я оценила, зато выспалась, спасибо. Угадал, не люблю холод казенных простыней. Пойду, пожалуй, прогуляюсь по Невскому.
И исчезла среди ранних прохожих, из которых часть была еще в дне вчерашнем, а другая – уже в дне сегодняшнем, и двигалась навстречу новым событиям, непрерывно плетущим канву повседневности.
Художник
Жить осталось чуть-чуть
И уже на ладонях
Заметны следы
Прозрачного льда
То был подарок Судьбы.
– Располагайтесь и наслаждайтесь на мой «валютный вид», – сказал Художник, указывая на разноцветные купола Спаса напротив окна его Мастерской.
Лера решила взять интервью у Художника, ну и почему-то предложила мне присоединиться за компанию.
Мы прошли от Невского вдоль канала Грибоедова и попали аккурат к желтоватому старинному дому, в котором и обитал Художник.
Гаврош загорелась выпуском одноименного журнала, ну и все, кто мог написать что-то интересное, старались, как могли, придумать и изложить материал, имеющий отношение к группе. Лера знала, что Митьки устроили ранний концерт Гавроша в акустике, и мы пошли расспрашивать про это, вооружившись пишущими устройствами.
Художнику было за 50, а рядом была молодая Муза, что вызывало уважение, граничащее с завистью.
Художник говорил. Мы внимали.
Стены маленькой Мастерской были увешаны полотнами Художника. Везде краски, кисти, полотна. И маленькая кухня.
Я мало что помню… Слова Художника не повторить. Он не вязал слова в простые нити предложений.
Поначалу Художник рассказал про знакомство с Гаврошем, что-то про БГ, про первые кассеты, андеграунд и концерты.