Гаврош вдруг скинула первую перчатку, потом вторую. Блондинка поступила также. Потом они просто стали ходить по рингу.
Зал дернулся, но дело было сделано. Злоба, минуту назад захлестнувшая зрителей, неожиданно испарилась, и стало ясно, что драки не будет.
Рядом со мной маленький лысый человечек суетливо бегал взад-вперед, звоня кому-то по телефону. Он был в бешенстве и брызгал слюной, отдавая какие-то команды.
Наверное, организаторам хотелось бы большего, но заставить Гавроша плясать под свою дудку, ей-богу, еще никому не удавалось…
После, монтажом, попытались все как-то скроить, но вышло все равно нелепо.
Буратино
С поэтом у тебя всегда есть что-то общее.
Даже если ты об этом еще не знаешь.
Общий знаменатель я нащупал года через три.
Совершенно случайно, лишь внешнее его проявление.
Мы шли по Петроградке на студию Пятого канала, где должно было состояться очередное предконцертное интервью.
Увидев в витрине детского магазина классическую деревянную игрушку с длинным носом, я признался:
– Знаешь, у меня в детстве была кличка «Буратино».
– Знаешь, у меня тоже, – ответила она.
– Да ладно, – не поверил я.
– Честное слово, – сказала она.
Мы переглянулись, но каждый предпочел промолчать.
Перед прощанием сжала руку. Крепче обычного.
Тогда я ни о чем не думал, и лишь сейчас понимаю, что я себя совсем не знал, и те, кто знаком со мной, знают не меня, а кого-то другого. Кто-то общался с фасадом, заходя в парадный подъезд, друзья заходили с черного хода. Кто-то видел черты хорошего человека. Были и те, кто искал лишь черноту, находя часто свое отражение.
Сейчас я понял, почему мы читаем книги, почему ходим на концерты, выставки или в театр. В конце концов – только Поэт видит тебя таким, какой ты и есть на самом деле…
Человек у стойки
И каждое утро было как подарок,
И каждый новый день был прекрасен и ярок,
Мы не знали, что такое тишина и седина,
Скажи, куда ушли те времена.
На каждом концерте есть человек у барной стойки.
Человек с пустыми глазами. Он зашел случайно. Или не случайно, ведь разве есть в нашей жизни хотя бы одна случайность? Как в любом классе есть отличник и двоечник, так и на любом концерте должен быть человек, который как бы из другой Вселенной. Он не в своей тарелке, и он смотрит вокруг слегка отдаленно и с непониманием.
В «Зале ожидания», что в здании бывшего Варшавского вокзала стойка в самом конце. Так что можно наблюдать за сценой. Где-то в 2010-м Гаврош решила отметить там очередной День Рождения, без коего ни одно питерское лето за последние лет 10 не обходилось. Я поболтал с Енотом и ТД, которые торговали продукцией в закутке у входа. Продукция шла хорошо, Гаврош была на подъеме и «Зал ожидания» явно не мог вместить всех желающих, многие из которых слушали концерт с улицы. Проходя обратно к гримерке, я остановился выпить чашечку хорошего кофе.
– Пива не желаете? – спросил вдруг человек справа. Вид его был не очень опрятен, волосы давно не видали расчески, а в уголках глаз таилась неявная, но глубокая печаль.
– Да я не пью, – ответил я
– Жаль – поболтали бы, – еще более погрустнел незнакомец.
– Так поболтать можно и без пива, – предложил я осторожно.
– А, ну да. Я гляжу у вас название этой группы на футболке, – он кивнул в сторону сцены. – Играете?
– Да не, я на подхвате, помогаю по мелочи. А Вы?
– А я тут работаю недалеко, к друзьям в клуб зашел. Раньше тоже играл, да не сложилось как-то.
– А что не сложилось?
Незнакомец налил еще пива.
– Была своя группа, в других играл. «Выставка», – слыхали может?
– Ага, мастодонты.
– Ну да, – незнакомец оживился.
– Все хорошо было, но деньги ж всегда нужны. Стал по свадьбам чесать, по кабакам. Телки, тачки, все было. Рок-клуб забросил. Песен больше уже не писал. Бухали по-черному конечно, народ на бабки легко разводили.
– Это как?
– Ну смотри, к примеру, приходит человек, ему группа нужна на свадьбу.
– Так.
– Я ему говорю: «Сотка».
– А он?
– Он говорит: «Договорились». И уходить собирается. Тут я ему вдогон, как бы на пороге уже: «А вам с бас-гитарой или без?» Он: «Ну конечно, с бас-гитарой. А разве бывает без? Я ему говорю: «Конечно, бывает. С бас-гитарой с вас сто тридцать».
– А он?
– А ему куда деваться. Так на каждой свадьбе я еще тридцать сверху поднимал. В нашей филармонии таких денжищ в те годы не водилось.
– А потом?
– Да как-то проснулся утром, а вокруг никого. Группа развалилась окончательно, перессорились все. Цифровые пришли технологии, на свадьбы никто не звал. Технику чиню иногда, да бухаю тут по вечерам.
Он многозначительно почесал затылок и вдруг изрек, глядя в стену мутными глазами, обращаясь то ли ко мне, то ли к самому себе:
– Бойтесь каверов. Эпоха каверов – страшное время. Тебе кажется, что все хорошо, Ты двигаешься и все идет своим чередом. Каверы – ловушка, объедки пиршеств былых времен. Никуда ты не двигаешься, тебя просто сносит назад, быстрее и быстрее, и вот уже лет десять пролетели незаметно.
Он отпил еще и продолжил, заплетающимся языком:
– Картинка за окном сменяется и в кармане даже что-то начинает звенеть. Но стекло запотело и ты не понимаешь, что массовка, пробегающая за стеклом с ветками в руках, бежит в другую сторону.
Можно окунуться в ретро на мгновение, будто семейный альбом пролистать, слезу вышибить. Но погрузившись, рискуешь никогда не выплыть назад.
Он отодвинул бокал, и поднялся:
– Ладно, я пойду.
– Может на концерт останетесь? Тут жесть сейчас будет.
– Да чего я там не видел, – отмахнулся он устало. – Плавали, знаем.
Расплатившись с барменом, он пошел, шатаясь к выходу, растолкал всех и исчез за дверью, а я пошел поближе к сцене, потому что уже послышался первый удар барабанных палочек…
О смерти
Поэты живут так, как будто завтра могут умереть.
Вез из аэропорта до гостиницы.
– Как тебе удается – триста концертов в год и тридцать новых песен?
– Все может случиться, самолет, машина, а вдруг не успеешь, то самое, самое главное, не успеешь сказать. Жизнь и так короткая. Какие-то слова, какие-то важные вещи сделать, написать песню, ту самую важную, еще не написанную, но самую-самую любимую. Понимаешь?
– Нет, мне кажется у меня нет самой важной ненаписанной песни.
– Если этот день ты живешь как последний, ты весь вложишься, по максимуму. Если отложишь на завтра, ничего в итоге не успеешь.
Я не нашел ничего лучше, как продолжить вопросы, рискуя надоесть.
– Но ведь умирать страшно. Если завтра тебе суждено умереть, разве можно не думать сегодня о смерти?
– Думать надо о том, что не сделал. То важное, понимаешь, самое важное, что ты должен сделать.
– А как мне узнать, что я должен сделать?
– Дурачок, – нежно вздохнула она и заснула, запрокинув голову на подголовник.
Глава о барабанных палочках
Барабанщик Будит Бога
Боем Брассом сильных рук
Есть люди, которые говорят, что кульминация концерта случается на последней песне, или когда артист выходит на бис. Другие утверждают, что это «середина концерта», когда артист куражится, а группа «качает зал» ритмично и без остановок.
Все совсем не так.
Кульминация концерта настает в тот момент, когда на сцену выходит барабанщик. У Гавроша это происходит в темноте, когда напряжение зала достигает пика. Зал готов, он изможден и голоден, он хочет встречи… Именно в этот момент Митрич появляется в абсолютной тьме. Только те, кто у рампы, замечают небольшое движение на сцене, едва уловимые тени… вот что-то промелькнуло и ветерок пронесся, ветерок, который чуть скользнул по лицу, предвещая волну, которая уже близко…
Барабанщик всегда стучит 4 раза…
В тишине раздается первый удар палочки о палочку. Это первый знак, который дает начало… Это еще не музыка, но уже сигнал, что все начинается. Это начало вдоха, первозданное мгновение «Поехали!». Зал колыхнулся, почувствовав сигнал, колыхнулся, но устоял, лишь устремив вперед, во тьму, взгляды и внимание, собранное в тугой и жесткий узел.
Второй щелчок приближает долгожданное мгновение начала еще ближе. Ты знаешь, что концерт в любом случае состоится, прямо сейчас, что этот мучительный день ожидания, тоски и счастья подходит к концу, что ты страдал и ждал не зря, что девятый вал стал ближе еще на четверть вечности и он несется прямо на тебя, ПРЯМО В ЛИЦО, даря свежесть и долгожданное ощущение свободы и радости.
Третий – это уже после половины. Осталось пройти «не больше четверти пути». Волна уже не поднимается, она несется сверху вниз, нависнув прямо над тобой. Мгновение, и она накроет, поглотив, как песчинку поглощает мировой океан. Больше деваться некуда, в мыслях пустота, мучительное ожидание достигает своего апогея. Зал застывает. При взгляде из-за кулис эти лица становятся детскими и полностью открытыми, готовыми принять Гавроша, какой бы она ни была сегодня…
Четвертое касание… Это и есть кульминация. Воистину говорю вам – это вершина. Потому что пройдет полсекунды и все случится. За спиной не осталось ВООБЩЕ НИЧЕГО, все только впереди, ты вновь родишься сегодня, что-то новое уже на расстоянии вытянутой руки от тебя, осталось только пошире открыться, ничего не брать с собой из той, старой жизни…
Зал уже двигается в такт, потому что поток пошел, первые подняли руки, середина качнулась вперед, и только сзади, «на галерке», где все происходит с опозданием, люди с широко открытыми глазами тянутся и тянутся, боясь пропустить самое важное. Они знают, что немного проиграли в эту рулетку, что надо было брать партер, что надо было прийти пораньше, но поздно – это откровение внезапно обрушивается, и ты к нему не готов, ведь ты «почти случайно зашел поглядеть, только одним глазком…».