Раздались овации, зал был в экстазе. Я отполз назад, передохнул и очухавшись, вспомнил Сережу и его расстояния, которые иногда совсем не нужны, чтобы увидеть что-то по-настоящему большое…
Писатель
– Ты либо строишь замок, либо не строишь, больше здесь ВООБЩЕ ничего нет, – сказал Писатель, запахивая пальто.
Я пришел к Писателю за первым экземпляром книги Гавроша. Да, книги стихов, которую Гаврош выпускала в издательстве Писателя. Писатель и сам был маститым и заслуженным. Я читал его еще в детстве, а позже он выпустил книгу про музыку, на которой мы собственно и выросли.
Учуяв Большую Магию, я зубами ухватился за эту нитку и вписался помогать по книге.
Писатель умудрился остаться самим собой, хотя прошел Застой, Смуту и Лихолетье.
Я привозил к Писателю на Петроградку, где он жил, какие-то фотографии и правки стихов. В назначенный день Х, мы наконец-то собрались в издательстве и стали грузить ящики с книгами для отправки в разные города и веси.
Книг было много, потому к вечеру, усталые и вспотевшие, пожав друг другу руки, наконец-то вышли на улицу с чувством исполненного долга.
Выйдя из Издательства, побрели по темным улочкам в сторону Петроградки, где жил Писатель.
Совместный физический труд сближает, и я сходу решил перейти к сути, пока хрупкое чувство локтя, сокращающее дистанцию, еще не рассыпалось.
– А почему вы решили издать именно Гавроша? Что Вас привлекает в этом?
Писатель вздохнул, подумал, потом сказал:
– Почему? Меня привлекает упругость. И плотность.
– Плотность? Какая плотность? Нас в школе учили, что плотность – это связано с физикой. Плотность, например у металла больше, чем у дерева.
– Все верно. Тут то же самое. Кстати, у меня техническое образование. Ты либо строишь замок, либо не строишь, больше здесь ВООБЩЕ ничего нет, – повторил Писатель, запахивая пальто. – А строишь ты его либо из камня, либо из пластилина и бумаги.
– Какой еще замок?
– Настоящий замок, там, в мире, куда ты должен пригласить человека. Человека, понимаешь? Ты его либо в берлогу пригласишь, либо в зоопарк, либо в замок.
– Что посеешь, то и пожнешь что ли? – спросил я.
– Что построишь, туда и пригласишь. Ты вот в каком доме живешь? – спросил, усмехнувшись Писатель.
– В панельном жил всегда, в девятиэтажке, – ответил я.
– Ну и как, зимой тепло?
– Какое там. Как переехали, отец первым делом расковырял помню дыры. Сами месили раствор, замазывали, чтоб было сносно.
– Так и здесь то же самое. Ты когда книгу читаешь – дыры видишь?
– Дыры? Нет вроде. Может, Вы про картинки?
– Хорошо, давай так – было, что читаешь по диагонали, будто рыщешь по странице, потом листаешь, пока наконец не зацепит?
– Ну да, я всегда так читаю. Но это моя проблема, внимание рассеивается.
– Это проблема того, кто тебя пригласил в свою Книгу. Как твой строитель, он слажал, а ты должен терпеть, потому что у тебя выхода нет. Ты ж не можешь за писателя переписать его творение. Вот и приходишь в книжный, а там на полках порой дыры-дыры.
– Точно, стоишь, листаешь, а купить нечего, – согласился я.
Мы переходили Неву. Пошел дождь, я оступился и черпанул из лужи, но решил не останавливаться, дабы беседа ненароком не свернула с нужной колеи.
– Вот я тебе и говорю, что у Гавроша нет лишних букв и слов, все упаковано, это я и называю плотность. У хорошего Поэта нет дыр, он строит свой замок как надо, чтобы «не было стыдно за бесцельно писаные строки»…
– А может тогда это больше похоже на красивые обои? – решил я выпендриться, – кто красиво рифмует, у того красивые обои. Наклеил их – вот тебе и красиво.
– Это называется Потемкинские деревни. Заклеил дыры обоями. Сейчас руку набить не так сложно. Все детективные ходы-выходы известны со времен бабушки Агаты, знай только обои меняй. А замок построить сложнее. Ты когда-нибудь видел два одинаковых замка?
– Нет, только девятиэтажки, – сказал я.
– Точно, то же и с книгами, считай, однотипный детектив – это девятиэтажка.
– Вы знаете, мне кажется мы живем в каком-то дырявом мире – где ни дыра, там пластмасса, где ни пластмасса, там резина, – сказал я поразившись рассказу Писателя.
– Точно, а никто не обещал, что сразу попадешь в замок или во дворец. Дворцов еще надо понастроить, – ответил он. – А строить их обычно некогда…
– А что делать человеку, если он, например, не умеет строить дворцов? – спросил я.
– Да кто его знает, бежать наверное, – ответил Писатель.
– Бежать? Откуда?
– Не откуда, а куда. Домой. Ладно, бывай, мне пора, я пришел, – он пожал мне на прощанье руку и свернул на улицу Профессора Попова…
Фотография
Я беру глыбу мрамора и отсекаю от нее все лишнее
Их было много – их были не десятки и не сотни – их были тысячи и десятки тысяч.
Стоя и лежа, перед микрофоном и прыгнув в зал. В Сан-Франциско и в Нью-Йорке. С гитарой, без гитары, за роялем и за ударными. На улице, на саунд-чеке, на пляже, на сцене и за сценой.
ТД взяли в Америку, и она там отсняла гигабайты, нет, террабайты отличных фотографий, которых нам вечно не хватало.
Потирая руки, предвкушая, мы собрались после концерта в номере «Октябрьской» и воткнули заветную флешку в ноутбук.
– Ладно, начнем, – изрекла Гаврош, – Надо ж удалить неудачные.
– Да, это надо, – я кивнул, – бывают же повторы и ракурсы плохие.
Гаврош села перед ноутбуком, а мы просто стояли сзади.
– Так, тут у нас двойные, нет в них смысла, – палец чередовал кнопку со стрелкой и delete быстро, не зная пощады.
– Класс, – подумал я, – даже ничего самому отсеивать не придется.
– Тут у нас шея плохо вышла, а вот тут вообще световик неудачно сработал, это мы выкинем целиком.
– Ого, целую папку грохнула, ну ничего, впереди еще полтеррабайта, о чем тут жалеть, – пронеслось в голове.
Минут через 30 я обернулся и понял, что Чайка с ТД незаметно вышли. Через час ноги затекли, но я решил стоять до конца. За это время мы избавились от десяти папок и доброй половины фотографий.
– Во сколько ж мы начали? А, неважно.
Темнело. На метро я уже не успевал.
– Так – тут у меня морщина, так… тут взгляд какой-то тяжелый, – бормотала она тихо себе под нос.
Я понял, что если останется штук сто – это будет большая удача на сегодня.
– Стою как-то неудачно, это вид сзади, тут толстая… тоже не комильфо.
Вселенная рушилась на моих глазах, и спаси ее было нельзя.
– Ракурс неудачный, тени – удаляем. Ты присядь, – обернулась она. – Скоро закончим.
– Ага, хорошо, – хотя деревянные ноги не хотели сгибаться.
Чайка приходила и уходила, где-то звонил телефон.
– Так, – вещал экзекутор, – такая уже была в Нью-Йорке, копии нам не нужны. Тут, пожалуй, все-таки не хватает жизни, эту в корзину.
Осталось процентов двадцать пять.
Палач был неумолим. Ушли те, что с плохим светом и те, что слишком яркие. Те, что немного размытые и те, где переборщили с резкостью.
– Так, вот эту вот, пока оставим, – пробормотала, нажимая стрелку.
Подошедшая сзади Чайка шепнула:
– Кайфовое фото.
– Хотя… – неумолимая нажала стрелку, вернувшись, задумалась на пару секунд и… нажала delete.
– Я тут на себя не похожа.
Нитка оборвалась, мы летели в пропасть. Зацепиться было не за что.
К двум ночи – оставалось фотографий десять – все как на подбор – экспрессия, жизнь, восторг – каждая могла взойти на обложку Vogue или что там есть для хороших фотографий.
К трем все-таки осталось пять. Уничтожались не сразу, но в каждой был маленький изъян.
Светало.
У трех следующих не было изъянов. У них были крохотные недостатки, не крохотные, нет, микроскопические шероховатости, неуловимые, но ощущаемые лишь подсознательно флюиды, испускаемые в миг создания. Вы не могли указать на несовершенство, но если приглядеться, очень внимательно приглядеться, не сразу, но минут через пять вы вдруг понимали, что фотограф думал не о том. ТД была на посту, она делала все как надо, но именно в тот момент, запуская спусковой механизм, призванный запечатлеть мгновение в Вечности, она подумала о чем-то, важном для нее – например о доме, о недопитом кофе или о любимом человеке, от которого уехала. Клянусь вам, еще минут двадцать и я бы точно сказал, о чем она думала в тот момент, но в этом уже не было смысла. Карающая длань опустилась неумолимо, уравняв кандидата с ранее отвергнутыми претендентами.
Когда осталось две, она задумалась надолго.
– Нет – это не я, – и безжалостно отправила в корзину ту, на которую я готов был поставить миллион.
– А что – вот теперь хорошо, а? – сказала она, ткнув меня локтем в бок. – Зато какая, а?
Внутри была не злость, нет. Внутри сидела благородная ярость, вскипающая как волна и готовая выплеснуться и задушить это маленькое, наглое, но прекрасное существо, уничтожившее целый мир – мир, который оно же и создало…
Обессиленный, я положил флешку в карман и пошел вниз, проклиная все на свете…
– Пойду что ли, прогуляясь по Невскому, – подумал я и двинулся по Старому Невскому, навстречу всаднику, бредущему мне навстречу от Лавры…
Я до сих пор храню ее в папке с документами – с паспортом, страховкой и прочей лабудой. Единственная капля жизни по соседству с ярлыками, на которые мы были обречены с рождения. Фотография, на которую можно смотреть часами.
Высоко прыгнув, Гаврош застыла и летит, поджав колени и замерев над залом.
Кажется, что она никогда не приземлится, что мгновение будет длиться вечно, и те кто там есть, так и останутся в нем навсегда, замерев от восторга, где-то внутри этой ноты, не желая возвращаться в мир, исполненный суеты и печали…
Газеты
Какие-то люди тебя окружают
А ближе чем были – уже невозможно