Самолет
Поэт находится выше обстоятельств этого бренного мира
В 2006-м Гаврош из Питера улетала в столицу.
Я подъехал к Октябрьской, чтобы отвезти их с Чайкой в Пулково. Погрузившись, быстро проехали по Лиговке, потом вырулили на кольцевую. Там мы и уперлись в гигантскую многокилометровую пробку, как речной поток упирается в плотину.
Дело было дохлое, на рейс они не успевали.
Глядя в окно, как бы равнодушно, Гаврош процедила:
– Звони.
Чайка тяжело вздохнула и достала телефон:
– Добрый день, мы опаздываем на рейс.
– Ну и что?
– Задержите, пожалуйста, рейс номер такой-то.
– Да вы что там, совсем ох…ли?
– У нас тут… (“Фамилия Гавроша”), у нее концерт.
– Чего ж вы сразу не сказали, попробуем…
– Спасибо.
Пробка через полчаса как-то рассосалась, мы подъехали ко входу в аэропорт, и они улетели.
Через пару месяцев я спросил:
– Слушай, а ты не волновалась, что сорвется концерт, что опоздаешь?
Пожав плечами, ответила:
– Ты же знаешь, что без меня не начнут…
Камера
– Рамка, сука, кривая, – кричал кучерявый, бегая вокруг камеры.
В студию Лендока я попал случайно. Мирра снимала свой фильм о Женщине, и я заехал по ее просьбе с ноутбуком для оцифровки.
Она дала какой-то адрес на Крюковом канале. Старинная студия документального кино располагалась в особняке с серыми стенами. Фильм снимали полуподпольно, в ночное время, ибо финансирования почти не было, а камеры брали «по блату», пока они отдыхали от дневных съемок.
Я ждал Мирру в коридорчике.
Неожиданно сбоку распахнулась дверь, и вывалился какой-то лохматый человек, весь в проводах
– Они думают, что мы дерьмо, понимаешь? Что я никто, что все зависит от них, все расчеты, просчеты, х – щеты, планы и мизансцены, – обратился он неожиданно ко мне.
– Вы о ком? – опешил я от такого напора.
– Да все эти режиссеры, продюсеры, директора хреновы.
– А вы кто?
– А то не видно? Оператор, – и гордо тряхнул кучерявой шевелюрой.
– Вообще не видно. Чем оператор должен отличаться от обычного человека? Прической что ли?
– Не только, Делом. Мы дело делаем, пока все фантазируют, мечтатели…
– Послушайте, а вы меня можете научить снимать хоть немного для себя? – осмелился спросить я.
– Завтра в шесть приходи, покажу пару штук.
На другой день я уже был на месте, благо временем располагал, а отдаленные особняки на Крюковом манили чем-то загадочным.
– Понимаешь, картинка – это бог, – тыкал он в меня пальцем.
– Ну как-то не очень, – защищался я.
– А что непонятного? Вот сценарист писал-писал свой сценарий год, продюсер бабки еще год искал, режиссер готовился. Помреж подбирал актеров, бегал по площадке. А если картинки нет, то все это коту под хвост – фуфло. А с другой стороны? И он хитро подмигнул.
– Что с другой?
– Бывает же и так, что сценарий – отстой, актеры – отстой, даже режиссер – отстой, а фильм оператор тащит, как вратарь, который достает пенальти из девятки на девяносто первой минуте. А почему?
– Почему?
– Потому что оператор – он последний, замыкающий. На нем все держится. Выставил свет неверно – и все, конец твоему фильму и клипу или чего у тебя там в башке уже готово. Каждый же мечтает об «Оскаре», а как свет выставить, не знают. Ладно, держи камеру. Снимай.
– Что снимать?
– Да что хочешь, то и снимай. Давай, начинай.
– Как так? А может теории немного?
– Да ты сними сначала пол-минуты, там главную теорию сам найдешь. Будь практиком, теоретиков у нас хватает.
Я взял цифровую камеру, нажал боязливо на красную кнопку REC и стал снимать окружающие дома, вращаясь вокруг своей оси. Это заняло секунд тридцать.
Солнце светило яркое, и в маленьком окошечке на камере окружающие дома выглядели впечатляюще и даже как-то по-особенному. Я был уверен, что достойно справился с задачей, и врожденное чувство гармонии не подведет.
– Готово.
– Перегоняй на комп, – скомандовал оператор.
Прошло двадцать томительных минут, во время которых картинки перелетали из одного устройства, укравшего их из внешнего мира, на устройство другое, готовое это украденное вернуть, пусть в виде преломленном, но, как я надеялся, вполне приемлемом для просмотра.
Еще через пару минут я кликнул на экране PLAY.
Картинка была совсем не такой, как в окошечке камеры. Дома сменяли друг друга с бешеной скоростью, и разглядеть ничего не удавалось.
– Вот так, братец, все у тебя трясется. Понял главный урок?
– Нет, ничего не понял.
– Ну если по мелочи, то ты камеру должен двигать раза в два медленнее, чем смотришь глазами. Иначе у тебя все будет нестись перед зрителем, как будто он на карусели сидит. А если по-крупному… Ты можешь два года готовить свой «проект», а потом лажануться на технике и все это похерить. Че, думал приперся тут на один час и завтра «Оскара» получишь? Хрена лысого.
Я малость опешил.
– Ладно, не дрейфь, я сегодня добрый. Карандаш есть?
– Нет.
– Эх ты, «оператор», даже карандаша нет. Он достал из кармана клетчатой рубашки огрызок и накарябал название какой-то книжки. Прочтешь 2 раза, выполнишь то, что там написано, тогда считай, что уже пол-шага сделал. А если не прочтешь, то и на фиг тебе не надо это все операторство – и время потеряешь, и деньги на дорогую технику выкинешь. Напокупали цифровиков, операторы хреновы…
И он ушел, оставив меня с клочком бумаги в руке.
Дом Мирры
Дом, в котором жила Мирра – странное место.
Как и сама Мирра: красивая, таинственная и непонятная. Рисует. Когда не рисует – снимает кино. Когда не снимает кино – играет на виолончели. Ну так ведь рядом с Гаврошем обычно – либо музыканты, либо инопланетяне.
Я зашел к Мирре просто так – и случись, что Гаврош тоже зашла – просто так. Вечером вышел проводить до магазина.
Проходя мимо одного из подъездов бросил:
– Я тут кое-что потерял.
– Хм, я тоже, – ответила она.
– Не ну так не бывает, – сказал я, но подумал, что рядом с Гаврошем бывает все что угодно.
– А что ты-то потерял? – заинтересовалась она.
– Девственность. Так, по глупости, ничего интересного, – вон в том окне.
– А я девятку. Разбила машину дедушке-дачнику, тоже ничего интересного. Вот у этого дерева, – вздохнула она под грузом воспоминаний.
– Совсем рядом, – сказал я.
Переглянувшись, засмеялись…
Так я второй раз нашел с Поэтом что-то общее.
Шабат
А дальше – по разным мишеням
Саныч и Егор поехали на концерт.
Нет, не в клуб Б2 и не в Юбилейный. Не в ДК Ленсовета и не в Арену.
Оба к тому времени жили в Германии, но решили тряхнуть стариной и сходить на концерт Гавроша, которая давала тур по Германии. Жили они недалеко от города, в котором тот концерт случился, и на концерт отправились на машине.
Саныч уже в школе читал Тору и ходил в синагогу, что впоследствии трансформировалось в настоящую веру, подкрепленную деяниями человека, истинно верующего и в вере своей принципиального.
Егор остался атеистом.
Как прошел тот концерт, нам неведомо, ибо нас там не было.
История хранит лишь рассказ о пути назад, в котором вышло такое приключение.
На бисы не остались, поскольку Саныч сказал Егору, что ему надо срочно домой.
Дело было в пятницу.
Ехали по автобану быстро, Саныч втопил до пола.
– Саныч, ты чего так разогнался, – спросил Егор, лениво позевывая.
– Понимаешь, какая штука, – начал издалека Саныч. – Ты, конечно. знаешь, что я выбрал своей религией иудаизм.
– Ну да, знаю, и не осуждаю, – отвечал Егорий.
– Так вот, завтра суббота. А суббота у нас начинается в пятницу.
– Нет, ну то, что понедельник начинается в субботу – это я читал. А вот как суббота начинается в пятницу? Кстати, вон впереди заправка, давай остановимся, мне отлить надо.
– Вот к тому-то я и веду. У иудеев седьмой день недели – это шабат. По сути своей – это праздник. А в праздник мы не работаем.
– Да, это интересно. А почему ты проехал заправку – я же попросил тебя остановить – мне отлить надо.
– Погоди, я же тебе объясняю. Остановиться я боюсь, ибо могу опоздать, а вот объяснить тебе подробнее, чтобы ты меня понял, я могу.
– Я тебя Христом-богом прошу – останови машину, мне на минуту всего.
– В шабат иудеи посвящают себя Богу и семье. А все остальное – это работа, например, звонить по телефону, смотреть телевизор, стирать белье. Ну и самое главное… – тут Саныч многозначительно поднял палец. – В шабат нельзя управлять автотранспортным средством.
– Б-ь, а при чем здесь я? – кипятился Егор, – вон рощица, давай там остановимся на минуту.
– Солнце садится – если я остановлюсь, и солнце сядет, мне придется бросить здесь машину. А потом за ней ехать в воскресенье, а это дорого и долго, здесь даже автобус не ходит.
– Ах ты, сученыш, останови машину, я тебе сейчас всю бэху обоссу.
– Погоди, послушай лучше, я тебе еще расскажу…
– Я ничего не хочу слышать! – вопил Егор.
– Ты можешь мне возразить, что невозможно посвятить день семье целиком, если нельзя ни к плите подойти, ни шнурки завязать, чтобы выйти погулять? – продолжал Саныч, выжимая максимум из старой бэхи. – Но пойми, для семьи гораздо важнее любовь и общение. Именно для этого в шабат мы имеем все условия.
– Сволочь, какая сволочь, – орал Егорий, катаясь с боку на бог, прижав колени к груди.
– Мы встречаем шабат трапезой, – невозмутимо продолжал Саныч. – Мужчина читает благословние, женщина зажигает свечи. Пьем шабатное вино, преломляем халу – специальный хлеб. Сидим за столом всей семьей, общаемся, поем песни. Шабат начинается с заходом солнца в пятницу и заканчивается в субботу, также, с заходом солнца. Для еврея, соблюдающего традиции, Шабат – самый главный день. Эту традицию я никогда не нарушу. Ибо я должен отделить святой день от будней.