– Бывало играл-с в карты до умопомрачения. Но сейчас, конечно, не о том. Совет короткий, но емкий. Он дорого мне стоил. И честь имею передать сие знание как говорится “из уст в уста”.
Он приподнял и приблизил ко мне подсвечник, чтобы лучше разглядеть мое лицо, будто это должно было придать ему определенной уверенности, что я не подведу со столь важным для него делом.
– Не бойтесь власть предержащих – но и не приближайтесь близко. Держи дистанцию. Они тоже вас боятся. Они никогда этого не покажут, но дрожат еще пуще. Их цель – самое ценное, что у вас есть – ваша искра. Как только выжмут все, ты станешь не нужен. Искра – понимаешь? – произнес он, пристально глядя мне в глаза.
– Нет. Из искры возгорится пламя. Так у нас говорили, – нашелся я ответить первым, что пришло в голову.
– Можно и так сказать. Одоевского чтите? Признаюсь, не ожидал, думал забудут, – сказал Саша.
– Нам так в школе говорили, а больше я ничего не знаю, – признался я.
– Ясно. Пламя – это опасно. Я бы написал – от искры искреннее станем, ну да Бог с ним, каждому свое.
Секунд пятнадцать Саша молчал, потом стал объяснять:
– Смотри, сударь, искра – это тепло, понимаешь?
– Ну да, – ответил я.
Он продолжил:
– На тепло слетаются мотыльки. Тепло это самое ценное, что есть в этом холодном мире. У одних искра больше, у других меньше. У поэтов она самая большая. Цель любого умного правителя, боярина – собрать больше искр. Деньги – дело второе и даже третье. У кого больше искр под крылом, у того и власть. Когда деньги есть, начинается поход за властью. Долго объяснять, но не становись придворным поэтом. И глашатаем тем паче не становись.
– Да мне и не грозит. Вы меня с кем-то перепутали, – промямлил я осторожно, все больше убеждаясь, что передо мной представитель местной преступной группировки, промышляющей по командировочным в гостиницах.
– Ну ты же с Гаврошем приехал, – не унимался незваный посетитель.
– Ну да, с ней, – осторожно подтвердил я.
– Вот ей и передай. А еще важнее, не забудь эту историю, пригодится в нужное время, – сказал Саша и загадочно подмигнул.
– А почему вы ему сами не передадите? – спросил я.
– Да к ней не пробиться, она там что-то строчит, – ответил Саша.
– Что строчит? – не понял я.
– Строчит что-то Вечное, пока ты, остолоп, спишь.
– Кто – спит, я же с вами разговариваю, – опять не понял я.
– Вот я выйду отсюда, поймешь. Не отвлекай меня, это важно. Ты понял? Ты обещаешь? – посетитель был настойчив.
– Да, да, обещаю, – ответил я, лишь бы отстал.
Безумная догадка показалась слишком неправдоподобной, но я все же решил проверить:
– Послушайте, Александр Сергеевич, я хотел бы Вас спросить…
– Какой к еб-ям Сергеич. Мне 37 было на дуэли. А тебе сейчас сколько?
– Тридцать три.
– Вот и пи-уй, миссию свою исполняй, а с отчествами ты это брось, проще надо быть. Я “Памятник” не для того написал, чтобы вы идолопоклонничеством занимались. Я просто удовольствие получал. Да и главное там, в “Памятнике” знаешь что? – спросил он
– Нет, – ответил я.
– Вот эти строки:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.
– Вот что главное. А вы небось первые две строки только помните?
– Да, точно так, только их и помню. Хотя нет, еще две следующие тоже – только все время путаюсь, то ли столба, то ли столпа, – ответил я.
– Олух, – коротко резюмировали бакенбарды.
Саша повернулся, чтобы выйти и свет свечей отразил на кирпичной стене его удлинившуюся тень. На мгновение он замешкался, потом повернулся в пол-оборота и спросил заинтересованно через плечо:
– А ты, сударь, кстати знаешь, что пока я жив был, “Памятник” так и не напечатали?
– Нет, не знал, – удивился я.
– Ну вот, будешь знать. В России всегда так, пока живешь, не пророк в своем отечестве. Только помер, а лучше если тебя убили, сразу герой. – Сказал он и вздохнул.
– Точно. У нас так с Цоем было, – согласился я.
– Не читал-с. Ладно, мне пора, помни о главном, я на досуге начертал:
«Лишь только грань златую перейдешь
К тебе придут, но надо воздержаться
Поэту правильно, запомни, в век любой
К властям не безопасно приближаться…»
Саша задул свечи и вышел, слегка хлопнув дверью. Стук его шагов почему-то становился не тише, а громче, заполняя помещение все больше и больше.
Я закрыл на мгновение глаза, а когда открыл, понял, что в дверь кто-то громко колотит.
– Просыпайся ты, опоздаем на концерт! – орал Дрозд. – Автобус сейчас придет.
Телефон показывал 7 вечера. Вскочив, я распахнул дверь.
– Слушай, а какое сегодня число? – спросил я.
– Семнадцатое мая, – ответил Дрозд. – Еле нашел тебя тут, хорошо бабка-уборщица подсказала.
– А я думал шестнадцатое. Странное место. Пошли, – сказал я.
– Нормальное здесь место. Недавно в Перми были, так там в гостинице воду отключили. Вот где было странное место, – сказал Дрозд.
Подъехав к местному концертному залу, мы разгрузили барабаны и гитары.
Воспользовавшись подходящим моментом, я отвел Гавроша в сторону, набрался серьезности и поведал:
– Тут такое дело, в общем, не стоит тебе, если пригласят, глашатаем становиться. Опасно это.
– Каким глашатаем? Тебя что, укачало в поезде? – удивилась Гаврош.
– Да, и опять соседи с курицей попались… – пробубнил я невнятно, и пошел в зал…
Одиночество
У меня для тебя плохие новости – там нет стиляг…
«Ты будешь одинок, бесконечно одинок», – это я запомнил хорошо.
Клуба “Старый Дом” больше нет. Его открыли “Король и Шуты”. Как и многие, он канул в Лету. Но там успели отыграть пару концертов с шикарными гитарными соло, минут эдак на 10, бисами, цветами и всем, чему положено было случиться. Странное место для клуба – вдали от станций метрополитена и мест скопления молодежи. Ну да речь не о том.
Там было море цветов. Ни до, ни после, я столько не видел. Мы тащили охапки, забивали багажники, потом задние сиденья, потом возвращались и набирали еще.
Там были розы красные и розы белые, розы розовые и розы желтые, гладиолусы, орхидеи, кактусы и нелюбимые Гаврошем лилии.
Они занимали 2 комнаты и все бутыли, стаканы, вазы, вазоны и горшки, которые можно было найти
Я заскочил за очередной порцией роз в гримерку, налил немного чая, чтобы передохнуть. Дверь неожиданно распахнулась и влетела Гаврош, таща за руку мальчугана лет 16-ти в кожаной косухе.
– Не помешаем?
– Нет, конечно, – ответил я.
– Садись на подоконник, я все прочла. Стихи мне понравились, но мне кажется, ты не понимаешь.
– Чего? – смущенно спросил парнишка.
– Ты будешь одинок, бесконечно одинок. И глубина твоего одиночества будет с каждым днем все больше и больше. На Поэтов не учат, им не дают дипломов. Они не пишут и не защищают диссертацию. Они всю жизнь защищаются. Даже автокредитов им не дают. Можно стать техником, бухгалтером, программистом. Пойми – бухгалтера бывают плохие и хорошие. Разница в их зарплате может быть большой, но не бесконечной. Поэты бывают только навсегда. Если ты не сможешь навсегда, жизнь сотрет тебя в порошок, проглотит и выплюнет то, что осталось, развеяв по миру. А если сможешь, то из таких как ты, а их будет тысяча, останется один, который сорвет куш.
Она почувствовала кураж, будто продолжая выступать на сцене. Открыв окно и широко вдохнув, продолжила, перемещаясь широкими шагами от одной стенки до другой.
Выиграть в эту лотерею можно, лишь отдаваясь целиком, без остатка. Самая ужасная судьба ждет того, кто хочет найти лазейку, в виде редакторской или журналистской работы. Они обречены. Обречены всю жизнь править чужие творения, или “отражать реальность” и находясь будто бы “в теме”, жить в вечной мечте и сходить с ума от иллюзорности своего существования, когда все, что тебе нужно, о чем ты мечтал в юности, будто бы рядом, но с каждым днем ускользает все дальше и дальше, пока ты не обнаружишь, что из подающего надежды ты превратился в профи с “набитой рукой”.
Она явно еще была в зале, почти кричала, но без пафоса. Мальчуган втянул голову в плечи, одновременно получая кайф от аудиенции, превратившейся в лекцию и ужас от грядущей перспективы.
Да и взяв Кубок и получив все лавровые, ты обнаружишь, что стал еще более одинок. Там, на вершине никого нет, там одиноко и холодно. Лишь спины льстецов вдруг будут устилать пространство перед тобой. И тогда тебе вновь придется спуститься вниз, дабы поднять с собой кого-то еще, а потом еще и еще. И рано или поздно, ты все-таки сорвешься, потому что так не может продолжаться вечно.
Увидев у меня на столе чашку с чаем, подошла, отпив, и тут же продолжила
– Какая мать пожелает своему сыну такое будущее? Хождение по мукам, сквозь нищету и презрение, которые могут никогда, никогда не закончиться. Те, с кем ты учился в школе, возьмут ипотеку и переедут в хорошие дома, куда постесняются тебя однажды пригласить, женщины, которых ты любил скорее всего не выдержит тягот ничем неоправданного декабризма, которому не суждено будет войти в учебники, чтобы хоть как-то оправдать “бес-цель-но прожитые годы”.
Ворвался водитель:
– У нас машина отходит, поехали, на поезд опоздаем!
– Бегу, Бегу. Ну, мне пора, Прощай!
На мгновение все-таки остановилась в дверях, задумавшись.
– А неплохие стихи… Может, все-таки кубок? Решай сейчас!
И убежала, хлопнув дверью. Юноша стоял, не шевелясь.
Тогда-то я впервые и задумался об обратной стороне медали, о том, что же на самом деле находится там, между концертами, горами цветов и толпами поклонников…
Через месяц, на концерте, она отложила гитару в сторону, и достав из кармана листок зачитала:
Одиночество есть человек во фраке.