– Ух ты, и как там? – спросил я увлеченно.
– Да ничего, там уже нет АББА, – ответила она спокойно, пожав плечами. – Пиджаки какие-то да гитары.
Пробравшись заранее в зал, я наблюдал за саунд-чеком. Музыканты настраивали гитары, подтягивая колки, а Митрич молотил по ударным, выжимая сочный бит, отзывающийся где-то в животе глухой вибрацией. Откуда ни возьмись, появилась Лера, заняв место перед сценой. Я подошел, и мы заболтались о последнем туре, крайнем альбоме и каких-то еще мелочах.
За разговором, я совершенно не заметил, что свет уже погас, а группа ушла в гримерку.
Издалека лишь доносились какие-то крики, почти неслышимые из-за закрытых дверей. Лера сказала, что на входе гигантская очередь, и неизвестно, как зал сможет вместить всех желающих.
Кто-то со сцены вдруг крикнул «Запускай». Повернувшись, я успел заметить, как охранник повернул ключ, и двери, находящиеся в конце зала, начали медленно открываться. Охранник дернулся в сторону, а двери, распахнувшись, впустили людской поток, стремительно хлынувший в зал. Впереди бежали самые прыткие, с самолетами и плакатами в руках, с горящими глазами, устремленными на микрофон.
Я успел лишь махнуть Лере на прощание и проскочить перед лавиной вдоль сцены в один из боковых служебных входов. Пространство под микрофоном было заполнено в считанные секунды, и далее, подобно крупинкам в песочных часам, люди стали оседать вдоль стен.
Зал был не резиновым, но свои тысячи тел он поглотил за считанные минуты, приняв ту форму, которую обязан был принять, подстроившись под грядущее Действо.
Свет погас, погрузив нас в кромешную тьму. Раздался первый протяжный свист, хлопки и крики, в которых как обычно не разобрать слов, лишь эмоции, призывно зовущие охотника и возвещающие, что жертва уже здесь, готовая добровольно сдаться на милость победителя…
Через пару минут тьму прорезал одинокий луч прожектора, выхвативший пятно на сцене.
Одинокая фигура в черном пиджаке и белой рубахе, выскользнула из-за кулис, подошла к микрофону. Зал взревел.
«Давно не виделись, здравствуй» – было ожидаемым и первым лучом, проникшим в темное царство, томящееся во тьме в ожидании Чуда.
Странная вещь – Чудо. Порой ждешь его годами, а оно все не случается
Только Гаврош никогда не обманет – сотворяя непостежимым образом его от года к году, вновь и вновь, делая лишь сочнее и наваристее.
Не скажешь, что зал сразу вот так взял, да и завелся. Это было бы слишком просто. К нему еще надо было подобраться. Зал лишь хотел, он стремился туда, к поднебесью, но дирижабль, на который был куплен билет, еще не поднялся и не давал подняться ему сам же зритель, притащивший с собой чемодан повседневных забот, тщательно собираемый на случай «а вдруг пригодится». Чемодан сегодня был обречен стать-таки тем, чем он и является – балластом, от которого суждено будет избавиться. Ведь если ты не избавишься от него сегодня, ты обречешь остальных на то, что Чудо может не случиться, и не будет тебе прощения ни перед собой, ни перед остальными воздухоплавателями.
После «Давно не виделись…» пошли «Цунами» и «Волчата», но зал-то стоял себе и стоял, как вкопанный.
Только на «Кубе», середина, подхватив энергию первого ряда (а у первого ряда она есть всегда) подхватила, переминаясь с ноги на ногу, понемногу раскачиваясь и заводя соседа, чтобы тот завел следующего соседа и дальше, энергия постепенно потекла в глубину, затухая где-то в випложах.
На «Грязных танцах» мы получили передышку, позволившую смахнуть пот, катящийся за шиворот. Девятый вал превратился в волны, плавно скользящие от одной стены до другой. На волнах было легко. Они дарили спокойствие и возможность вдохнуть полной грудью перед следующим штормом, который был близок.
Когда начался «День Рождения», зал не надо было подбадривать или как-то поднимать на танец. Зал уже был живой. Партер пошел к сцене, ибо магнит Гавроша уже начал работать во всю мощь, притягивая не только ближних, но и тех, кто прятался у задней стены. Балкон еще был холодноват, но теплел с каждой минутой, понимая, что скоро придет и его очередь.
В конце концов, на балконе были флаги. Флаги парят, как символ свободы и ветра, двигаясь в такт волнам, катящимся по залу.
После нас окатило «Розами», которые окончательно подняли интеллигенцию и бабушек с детьми, (а разве есть еще люди, никогда не слышавшие «Розы»?) и «Питерской», и зал превратился в единый сосуд, цельный и состоящий из живительной влаги, переливающейся и блестящей в лучах прожекторов.
Пулеметной очередью пролетели «Асфальт», «Доктор», «Морячок» и «Зву-Чи», слегка успокоившая зал перед новым смерчем. Было и еще несколько сетов, попеременно бьющих со сцены, раздавая лучи света и снопы искр, из которых разгоралось даже не пламя, а целое солнце, взошедшее откуда ни возьмись прямо над залом.
На «Побеге» я отвлекся лишь на секунду, позволив себе уставиться на Митрича, непрерывно молотящего по ударным. Так всегда бывает на Гавроше. Секунду назад ты был в действе, сосредоточившись на ней. Отвлекся – и все – будто пролетел целый час. Режиссер сменил декорации и приходится догонять… Она была уже там – внизу. Это не был обычный прыжок в толпу. Она просто сошла вниз. Сошла и все тут. Зал не накинулся, не растерзал и не смял. Зал расступился. Она шла пожимая руки сквозь толпу, и никто не посмел не отойти. Сотни рук тянулись, получая свое рукопожатие и опускаясь, уступая другим, тем что еще не получили свою долю тепла. Как ледокол пройдя сквозь стоячий партер, пошла по центральному проходу в конец зала. Вы думаете, это было в тишине? Нет, “Побег” же продолжался, и все шло своим чередом.
Ударные качали ритмично и с силой, расталкивая зал, будто били куда-то в основание позвоночника, там, где ты ищешь опору, там, где фундамент твоей конструкции, готовой превратиться из гипсового памятника в пластичного и гуттаперчевого танцора.
Я побегу искать тебя
По фотографиям и снам
По черно-красным ножевым
По рикошету южных стран
По родинке в тылу плеча
По желудям твоих измен
Я побегу искать тебя
Никто иной бы не посмел
Партер поднялся, ряды за рядами. Она шла и шла, продолжая петь, пожимая руки, пока не уперлась в конец зала, и вышла в те самые двери, впустившие поток в зал двумя часами ранее.
Пока зрители, вытянув шеи, наблюдали за Гаврошем, группа незаметно выскользнула за кулисы.
Это был конец, конец концерта, вечера и вообще всего на сегодня.
Но если ты считаешь, что Шоу должно продолжаться, то ты не уйдешь.
Прошло минут десять. Зал хлопал и хлопал, призывая к продолжению. Митрич вышел первый, и рев возвестил о том, что рано ставить точку.
Они вышли опять и вдарили сразу «Тридцать первой весной».
Беспроигрышный выбор, тот что сносит крышу, даже если ты здесь никогда не был.
Потом «9 с половиной» и «Сенберы», финальной кодой обрушивающие на зал лавину эмоций, от которой по позвоночнику бежит ток – сначала вверх, а потом вниз, а потом снова вверх и вниз, и так до тех пор, пока не остается другого выхода. кроме как начать кричать и махать руками, давай выход потоку, раздирающему тебя изнутри. С последним аккордом Митрич наносит финальные удары по басовому барабану, и группа растворяется за сценой.
Я был уверен, что теперь точно все, ведь скоро самолет, впереди следующий город, затаившийся в ожидании своей обоймы счастья.
Но тот день и правда был особенный. Зрители просто стояли и все тут. Как спартанцы, которые не отступят, потому что им некуда отступать.
Клавиши взяли магические три ноты, предваряющие «Землянику». На «Землянике» всегда происходит что-то странное. Хочешь ты или не хочешь, она затянет тебя в танец.
Есть песни простые и сложные, есть быстрые и медленные. Но «Земляника» особенная, будто она и есть сама ягода, сочная и налитая, без лишних компонентов, оставляющая истинно волшебное послевкусие, наполненное соком и сладостью.
Кто сидел – встал, единственный раз, когда я выскочил на концерте на сцену. Не потому что хотел, а потому что этот смерч взял, да и просто втянул, притягивая к зияющей воронке, в центре которой маленький маг водил указательным пальцем, из кончика которого в разные стороны расходились мириады тонких нитей. В руках была камера, и единственное что я мог сделать – это притвориться, что увлечен съемкой. Меня прибило почти прямо к контрабасу, плетущему свою магическую сеть. Я успел заметить, что с другой стороны ТД вышла из-за кулис и снимает в упор «Гавроша». Я-то сразу понял, что ее тоже «вынесло». «Земляника» не простит тебе фальши, сорвет маски и заставит открыть правду.
После были еще «БиК» и «Столица»…
Сколько сказано о самолетах? Тысячи, миллионы слов?
Но самолеты каждый раз новые. Это ведь другие самолеты, не те что были сделаны вчера. Они не сошли с конвейера, их создавал человек, один на один с листом бумаги, который недавно был деревом, а сегодня принял очертания биплана. Не худшая судьба для представителя флоры. И в каждом сидит свой Ричард Бах, поднимающийся над облаками.
Ты знаешь, что они взлетят, но каждый раз их взлет дарит новое ощущение свободы и легкости, будто ты увидел их в первый раз.
И вот тогда, когда казалось, что энергия зала, опустошенного «Столицей» стала угасать и сил не осталось – они и начали «Русского Пассажира». Того самого, в электричестве, когда клавиши начинают свой волшебный перебор, подготавливая тебя к полету под самый купол.
Зал уже не ревел, он просто издал стон, ответив новой волной любви, рванувшись навстречу и подпевая каждому слову.
«Пассажиру» почти двадцать, но он, подобно Бенджамину Баттону, лишь молодеет от концерта к концерту, наливаясь новыми звуками и переливами, настигая сводного брата, рожденного Игги еще на двадцать лет ранее.
Поднявшись по служебной лестнице на балкон, я выглянул в зал со второго этажа. Сверху тысячи людей казались пенящимся морем, живым и ритмично качающимся. Волны вздымались и опускались в такт музыке, бешеным водоворот